— Ты ступай, сынок, попроведай сестру, а я пока дом оживлю — живого духу напущу. Стосковался по дому, на фронте сюда мечтал вернуться.
— Садитесь, дядя Кузьма… — подбежал Гриша с путевкой.
— Молодец, шустрый… Поезжайте, а то мне влезать да вылезать…
Кузьма взял поводок из рук Сергея. Варяг увидел собаку, рванулся.
— Ну, ну, — едва устоял Кузьма. — Мы еще успеем… в Баргузине все девки наши будут…
К водителю подошла женщина, попросила взять ее с собой.
— Да не могу, фронтовика везу, самого Агапова, — отговаривался Гриша.
— Да я наверху проеду.
Сергей забрался в кузов. Кузьма подал ему вещмешок, предварительно вынув из него котелок.
— Тут Марии на юбку, а если задумаешь и к Марусе завернуть — ребятишкам сахару, ну, а мешок Валдаю отдашь на солонцы ходить.
— Ладно, садись в кабину, — уступил Гриша женщине, — раз ему там, — кивнул он в сторону кузова, — свежее.
Дорога шла мимо озера Духовое, и Сергей вспомнил, как ребятами они здесь играли в войну. Как с Екатериной Николаевной он поднялся над Баргузином. И поплыли картины и радостные и грустные. Когда-то все родное и близкое теперь словно сквозь пальцы утекло. Встречи и той как следует не получилось, а Сергей много раз мечтал, как он приедет, как встретят его в цехе… «Может быть, все из-за того, что старых друзей-товарищей нет, но ведь вот Прокопий где-то тут, а я так и не зашел, — терзал себя Сергей. — И все этот новый директор. «Понимаю, товарищ Агапов, карточку дадим», — передразнил директора Сергей, — только отца расстроил. Разве за этим к нему пришли — хмырь болотный…»
На развилке дороги машина остановилась. Женщина вышла из кабины.
— Давай, товарищ командир, — позвал Гриша Сергея.
Сергей пересел в кабину, порасспросил Гришу про баргузинскую жизнь и выяснил, что с фронта почти никто из ребят не вернулся. А из Витковых один Прокопий.
— Дед Степан еще живой, только отемнел, но работает, — рассказывал Гриша. — Канаты свивает для промысла. По дому, по двору ходит как зрячий.
— Ребятишек маленьких в доме нет?
— Которые остались, повыросли, новых не завели еще, — пояснил Гриша.
— Прокопий-то не обзавелся еще семьей?
— Нет еще, — опечаленно сказал Гриша, — припадки бьют его… Дедушка с ним, да я вот когда…
Помолчали.
— Давно крутишь?
— С весны права дали — годов не хватало… А так давно умею ездить. — И Гриша поддал газу.
— Вижу, что ас, только потише, а то рассыплется твоя колымага.
— Боишься?
— Боюсь.
— А вот твоя сестра никого не боится.
— Так уж никого и не боится, — засмеялся Сергей.
— Никого. Мужиков и то уродует…
— Ну-у!..
— Запросто. Врежет — и все, громовая… Бабы к участковому не ходят — к ней все идут. Участковый, он что? — поясняет Гриша. — Бумагу составил — подпишись, и повезли мужика. И нет мужика, какой-никакой, да был… А Марья Кузьминична, сказать для сравнения, налетит как сарма: «Ты за что ее, гад! Костыли для этого тебе дали? — подражает женскому голосу Гриша. — А если тебя двинуть». И двинет. Больше всего мужики боятся ее кулаков. Честно. Они у нее во! — Гриша выпустил баранку и сложил два своих в один. — Как кирпич…
— Ты не увлекайся, Григорий, держи руль. Ну и что, так и воюет.
— Прощают ей фронтовики, — заключил Гриша. — И она прощает. Выпьет с фронтовиками. Что с нее взять, контуженая она…
Сергей подумал: «Откуда у сестры контузия, что-то путает парень, но пусть, а то обидится».
— Только за женщин заступается?..
— Пошто. Она и по-хорошему. Все знают, — опять вдохновляется Гриша. — Хоть у кого спросите. «Вы, — говорит она мужикам, — ни хрена не смыслите. Вы лаской, — говорит, — берите баб. Они ведь стосковались… Они тут без вас и лошадь, и коромысло, и плуг, и вспашут, и посеют, и детей ваших слезой умоют… Если бы не они, не видать бы вам победы. Вы их пожалейте, мужики». А другой, спьяну, не уразумеет хорошие слова — права качать. А у нее на этот счет своя примочка, и пилюли тоже при себе. — Гриша даже рассмеялся. — Честное слово.
— Ну, что такую драчунью держат?
— Снимали! — отрезал Гриша. — Вечером снимут, утром ставят… Теперь так, может, и судить будут.
Отвечая на вопросительный взгляд Сергея, потускневшим голосом досказал?
— Накапал тут на нее один, бывший председатель сельсовета, фамилию не упомню, такая скользкая… А, Мерзляков, — вспомнил Гриша. — Так он донес, что она будто бы зерно на току воровала.
Сергей поперхнулся от этих слов.
— Куда она его — на барахолку, что ли, зерно-то?
— Никуда. У себя украдет и вечером колхозникам раздает. Вот и потянули ее за это. А она, дура, брала. Говорит, два мешка ярицы. А куды денешься? Пахать надо, а люди в борозду ложатся: голодные. А было так: приехала она на ток, сгоряча-то бросила два мешка в пролетку, а разгрузить — поднять не может мешки, попросила помочь этого иуду, он и настрочил… Снимали, снимали председательшу, уже было не раз, — вздохнул Гриша. — А она что: ключи от амбара на стол, за телогрейку — и домой. Другой одежи на ней не видывали. Новый председатель в окна стучит, на работу колхозников гонит. Походит, походит да и ни с чем в контору уйдет. Идут за Марьей Кузьминичной.
«Горите вы пропадом! Наплюют, а потом…» — «Да разве это мы?» — бабы в один голос. Отойдет председательша, опять телогрейку на себя… Ну вот, кажется, и доехали, — Гриша остановил машину и показал дом на отшибе. — Вот в этом доме и живет председательша. Если желаете, довезу до правления.
— Да нет, спасибо. Если увидишь ее, сказывай, брат приехал.
Изба стояла окнами к реке, и от нее, как от парашюта стропы, в разные стороны отходили тропинки. По одной из них Сергей и пришел к дому. Изба оказалась незапертой. Была она большая, и, если бы не прибранная кровать, Сергей бы подумал, что здесь никто не живет, — или выселили и приготовили место под контору.
Около порога Сергей положил мешок, повесил на гвоздь шинель. Прошел, заглянул в куть: на столе чашка алюминиевая с рыбьим хвостом, ложка, чугунная сковородка на табуретке, под стеной ведро. Заглянул — воды на донышке. Сергей выплеснул остатки из ведра в рукомойник и вышел к реке. Шел огородом, по дорожке, обуженной травой. Не мешало бы прополоть, а то какой пример подает председатель…
Сергей зачерпнул со сходней полное ведро, повернул обратно и увидел, как по бугру бежит человек. Пригляделся — Мария. Большая, стремительная — кажись, прихрамывает. Поначалу Сергей хотел спрятаться за угол, но не выдержал, поставил ведро и побежал сестре навстречу…
— Сережа!.. Ах ты, Сережа, хоть бы телеграмму дал. Пошли скорее в избу.
Мария еще пометалась по избе.
— Господи, не знаю, за что взяться, — пришла в себя Мария. — Затопи печь, ставь картошку, а я на минутку сбегаю.
Сергей только поставил разогревать сковородку, как Мария вернулась с кружкой. Сергей заглянул в нее, понюхал.
— Молоко из-под дикой коровы.
— Тарасун, самогон, сама пресекаю.
— Да уж слышал, как ты тут орудуешь…
— Наговорят, — собирая на стол, бегала по кухне Мария. — Наши-то как там, маманя?..
— Отец тут, в Баргузине.
Мария чуть не выпустила чашку с черемшой.
— Ну, что же ты сюда не привез, Сережа…
— Приедет. Не сегодня завтра будет, обещал быть.
— А ты такой и не такой, Сережа. — Мария отступила на шаг. — Гляжу — и не верится… Сколько уж прошло, война как кончилась уж больше трех лет.
И Мария показалась Сергею старше своих лет, а ведь она много моложе. А вот на кого похожа сестра? Глаза материны, а обличием в отца и костью, мать еще сказывала, в дедушку Федора: у того была широкая кость и рука крепкая. Мария в отцовскую родову. Еще когда здоровались, Сергей почувствовал крепость руки Марии. Мужиком бы ей надо родиться.
Мария достала из погреба рыжики, посыпала крупной солью картошку. Разлила из кринки по стаканам тарасун.
— Подвигайся, Сережа, к столу.
— Некруто живет председатель, — пооглядывал стол Сергей.
— Как все. Хлеба нету. На поставки все замели. Никак еще не рассчитаемся с задолженностью, самый тяжелый был сорок седьмой. Земля не отдыхает, что с нее возьмешь — по одному месту сеем, — вздохнула горестно Мария. И от вздоха еще больше постарела. — А обработка? Поковыряет МТС как попало, — она ведь не с урожая, с га дерет с нас, — какой хлеб.
— Замуж-то не выходила?
— А кто меня возьмет? В нашей деревне нет таких, — без горечи ответила сестра. — Вот тебе есть, Сережа, невеста, — придвинулась Мария к Сергею и преданно посмотрела ему в глаза. — Хорошая девушка. Вот бы и женился, вот бы и свадьбу справили, — взялась за кринку Мария. — В самом деле, Сережа?! Сходи в клуб, погляди, поиграй… У нас тут был один гармонист, но куражливый — спасу нет.
— Ну это ладно, приказ есть приказ, раз председатель — слушаюсь! А как ты, Мария, в председатели-то?
— Да так, поставили, — рассмеялась Мария и сразу стала привлекательной.
— Некому, что ли, было?
— Выбрали. На курсах училась, «академии» прошла. По правде сказать, не хотела, бабы в один голос просят, да и мужики не отступали…
— Ну ладно, жила-то хоть как?
— Давай выпьем — расскажу.
Скрестили стаканы.
— И рассказывать, Сережа, вроде не о чем. Уж сколько живу, а кажется, еще не жила, да вроде и нажилась уже. В общем, еще при тебе мобилизовали на трудовой фронт. На лесозаготовках бревна ворочали, там и тюрьму заработала, да не смотри ты на меня так, Сережа. — Мария снова налила в стаканы, отпила из своего. — Пристал там один ко мне, я его и швырнула с берега. Думала, выплывет, а он, оказалось, плавать не умел. Дали мне червонец с заменой на фронт.
Мария подняла рубаху и, как фронтовик фронтовику, показала отметины.
— В сорок четвертом и вернулась. Маленько тебя не застала, Сережа. Да что все обо мне, неинтересно. Может, к Марусе съездим, повидаемся, а то я не выберусь одна. Ребятишек посмотрим…
— Поедем, — сразу согласился Сергей. — Я туда налаживался ехать.