— Нагрянем, вот будет здорово. А какой сегодня день? — умерила пыл Мария. — Нет, сегодня не могу, Сережа. Оставайся, поживи, освободят меня — гляди, и выберемся, съездим. Посмотришь наше хозяйство. Особенно смотреть нечего. Невесту приглядишь, — заулыбалась Мария. — В самом деле. И бледный ты вон какой…
— Слово дал поднимать электричество, строить гидростанцию на Ангаре.
— Ну, если дал… съездишь к Марусе, а на обратном пути заедешь?..
— Заеду. Мимо ведь.
Мария побежала по делам, а Сергей вышел на тракт ловить попутную машину.
— Не подвезешь? — остановил он полуторку.
— Садись, — сразу согласился шофер. — В Танзой? К кому, если не секрет?..
Сергей сказал.
— К Валдаю Бадмаевичу, как не знать, по матери родственник. А вы кто им будете?
— Брат жены.
— Не Агапов?
— Он.
— Только не разберу, какой из братьев?
— Старший, — подсказал Сергей.
— Евон оно что.
Ехали через перевал, и шофер все интересовался, как да что. Почему же не отпускают из армии народ и почему танков не подбросят, на танках тоже можно пахать…
Подкатили к дому Валдая. За домом горели костры, горько пахло смолой, на стапелях стояли две селенгинки. Одна поменьше, с высоко задранным носом, как прижаренная ореховая скорлупа, смоленая; другая побольше, но только еще в каркасе. Валдай возился у селенгинки. Вокруг него бегали черноголовые, как спелые подсолнухи, ребятишки. Валдай, увидев Сергея, отложил доску и поглядел из-под руки, а потом бросился к Сергею, выбрасывая вперед деревяшку.
— Ты пошто, Серешха, тахой — не отстучал по почте…
На голоса выбежала и Маруся.
— Батюшки, никак Сергей?!
Три дня Сергея не отпускали. Он помогал делать лодку, дорвался до топора, хотя и топор и стружек плохо слушались его. Но селенгинка выходила прогонистой.
Валдай работал так азартно, будто от его селенгинки зависела судьба всех. Движения его уверенны и четки: приставит доску, зайдет с кормы и целится. Выбирает со стеллажа доску тщательно, найдет нужную, белую и длинную как лыко, без сучка, огладит, ощупает на сто рядов тесину, потом одним концом заведет в паз носовой части. Сергей помогает изгибать тесину и тянуть по шпангоутам от носа к корме. И так по доске набирают борт, внахлест, пригоняют и деревянными гвоздями, обмакнув их в горшок с рыбьим клеем, пришивают «ласты» к шпангоутам. Если доска не проходит, они ее на силу берут. Руки у Валдая — что железные клещи.
— И-и… — скручивает он кедровую пластину, и в этом долгом «и» Сергей слышит и голос Алтая, когда нахаживали сети. Если тесина даст трещину — такую доску долой. Валдай, как скульптор, в фартуке — Сергей видел на одной станции одного в фартуке, он лепил памятник воину; так и Валдай, только вместо ноги у него деревяшка с резиновым набалдашником.
За обедом Валдай опять приступил к Сергею:
— Оставайся, Серешха, хартошка есть, рыбы добудем…
Маруся ищет заделье для брата, хоть бы на день оставить, и все подкладывает ему, подливает.
— В отпуск приеду, — обещает Сергей.
— Приезжай, дядя Сергей, — в голос откликаются ребятишки.
— Вот уже и дядя Сергей, а там и дед, — посмеивается Сергей.
Провожали Сергея до дороги всей семьей. Маруся из зыбки взяла маленького, Дорогой Сергей спросил Валдая про Фатеева.
— В Баргузине на «Губошлепе» все с дядей Митей орудуют.
— Хорошо-то как у вас тут — степь, горы, на солонцы бы сходить.
— Зверя тьма наплодилось, пойдем, — с надеждой сказал Валдай.
Сергей промолчал. Простился с ребятами за руку, поцеловал Марусю и сел в переполненный автобус. Ему наперебой уступали место и пожилые и дети.
— Постою, не беспокойтесь, на своих ногах.
Сергей бы и деревню Марии проехал со своими думами, если бы не вспомнил про невесту. Любопытство брало свое. День-два еще есть в запасе. «Мария зря не станет хвалить. А что здесь особенного? Поиграю на вечерке, повеселю девчат».
— Правильно сделал, Сережа, что заехал. Тот раз и опомниться не успела. Папаня приехал. Поглядел мое хозяйство и сразу за топор. И в дом не дозовешься, на колхозном стане все — колеса, сани, хомуты… С его-то ногой. — Мария заплакала.
Сергей первый раз видел сестру в слезах. Изба теперь выглядела обжитой. На полу домотканые половики и занавески, герань в горшках на подоконниках.
— Бабы натаскали, — перехватила Мария взгляд Сергея. — Мой руки да садись за стол.
Сказала так, как мама когда-то говорила — со вздохом. На улице послышался бег ребячьих ног, и мальчишеский голос прокричал:
— Марья Кузьминична, а Марья Кузьминична!
— Садись, — приставила Мария табуретку, — я сейчас.
— Гошка, ты коня поставь, — с крыльца приказывала Мария, — а сам лети к Ермилову, попроси дядю Ивана, пусть третье звено на овощехранилище ставит, а я сейчас.
Она вбежала в кухню, сняла на ходу с гвоздя телогрейку.
— Ты, Сережа, ешь, пей, а я к вечеру вернусь, в МТС я. Если не посадят, к вечеру буду.
— Да ты что, Мария, — встревожился Сергей и заслонил собой дверь.
— А что, на самом деле обдираловка. Обидно, Сергей. Колхоз потом умывается, а директор МТС одиннадцать га примерил, откуда? Кого грабит? И так штаны не держатся, — показала рукой Мария. — Я ему повыдергаю ноги, — погрозила она кулаком, — этому плешивому. — И по тому, каким недобрым огнем полыхнули глаза сестры, Сергей подумал: «Выдернет».
— Ты бы не заводилась, тебе что, больше всех надо?
— А кто, по-твоему, должен заводиться? — не дала досказать сестра. — Я не буду заводиться, ты не будешь, в тину полезем… Нет, дорогой брат, надо заводиться, когда правде руки выкручивают… — И бух дверью.
Догорал закат, и стекла в рамах накалились докрасна, а потом стали остывать, и пол освинцовел. Сергей поджидал отца, но тот все не шел. Сергей умылся, расчесал кудри, приколол награды к гимнастерке и вышел за ограду. С реки с полными ведрами на коромысле шла женщина. «Хорошая примета». Сергей пошел наперерез.
— Скажите, где у вас тут универмаг?
Женщина поставила ведра, повспоминала.
— Нет таких, не живут, не упомню.
— А магазин?
— Сельпо. Так это посередке деревни, правильно идешь — с вывеской он. Если за керосином, не ходи, не бей ноги.
Деревня была большая, версты на две из конца в конец. На веселом бугре, над лесистой речкой стояли дома. А кругом в синей дымке тонули горы. «Грязи не бывает, — решил Сергей, — песчаное место».
Вкусно пахло назьмом и парным молоком. Дома были добротные, но крыши у многих прохудились, и особенно потрескались и повыкрашивались печные трубы. Заплоты у многих дворов стояли на подпорках. Перед домами в улице бродило несколько телят, привязанных за колышки, тощая лохматая собака перешла улицу. «Что, народ поуехал или вымер? — подумал Сергей. — Зря не спросил, где колхозный стан». Поднял глаза — вывеска, выгоревшая на солнце.
На высоком крыльце сидела пестрая кошка и щурила на Сергея совиные глаза. Сергей зашел в магазин. Вдоль прилавка стояли женщины. Они все как по команде повернули головы и уставились на Сергея. Девочка лет тринадцати мышкой шмыгнула мимо Сергея, а он прошел к прилавку и от смущения стал рассматривать под стеклом пуговицы. На полках стояли банки с зеленым горошком, а за прилавком — бочка с черемшой. Он, как зашел, сразу почувствовал черемшу — чесноком несло по всему магазину. В промтоварном отделе висели шубы и крепдешиновые черные платья, стояли галоши с красной подкладкой внутри. Пока Сергей рассматривал пуговицы, понабилось изрядно народу: обещали тюль. Сергей придвинулся поближе к продавцу. Поглядел перед собой, да так и обмер. Такой девушки он еще и не встречал. Чья же это такая чернобровая?.. Сергей и сейчас не скажет, как он додумался: незаметно оторвал от гимнастерки пуговицу с мясом — и к продавцу.
— Не найдется у вас такой?
— Поглядим. Вот и пуговица, и нитка, и иголка.
Сергей с иголкой к девушке.
— Шить умеете?
— Да она у нас все умеет, не только шить, — застрочили наперебой женщины, — нут-ко, Фрося, прихороши парня.
У Фроси иголка челноком в руках, только ордена позванивают, и пуговица на месте. Завязала узелок, припала к груди, откусила нитку. А от волос такая свежесть, что у Сергея кругом голова пошла. Сергей и не помнит, как вышел из магазина. «Чья же это такая. Замужем, нет?»
Сергей шел вдоль берега, спрашивая себя, и сам отвечал. И выходило так, что хоть иди и сейчас же сватай. Парней в деревне нет — одни дослуживают, другие служить пошли. Сергей сегодня поглядел — зелень. А кто постарше, остались там — навек молодыми.
Сергей смотрел на реку, а видел окопы. И уже когда начала свинцоветь вода и ракиты клониться к воде, он прибавил шаг. Издали своя изба казалась уснувшей. Сергей только сейчас заметил, что окна со двора закрыты ставнями, крыльцо осело, скособочилось. Ему представилось, как по нему входит в дом Фрося. Но крыльцо-то надо подновить. И с яростью, со страстью, как будто от того, как скоро он починит крыльцо, зависит приход Фроси, он бросился в поисках инструментов, но ничего не нашел. Постоял задумавшись.
В доме слабо отсвечивали окна, стоял полумрак. Маячила побеленная русская печь. Никого не было. На вечерку сходить, что ли? Он поискал утюг — не нашел. Золой почистил пуговицы, протер ордена. «Суконку забыл у Александра, а то бы надраил сапоги». На сапогах Сергей любил «зайчика». Гармошку высокую на сапоге он не любил, чуть осадит голенище — и хорош. Сергей глянул в окно. Пора. А то, чего доброго, еще уведут Фросю. Куда пропала сестра? Выспросил бы у нее…
Сергей вышел на улицу, постоял. На небо уже выбрызнули звезды. С реки полз холодный и сырой туман. За магазином, на завалинке, сидели девчата, сновали и горланили ребятишки. Увидели Сергея, присмирели. Сергей подошел, поздоровался, ему не ответили.
— Ну вот, а еще будущие солдаты, как надо отвечать командиру?
— Здравия желаем! — нашелся один.
— Правильно.
— Так точно.
— А чего же не танцуем, не играем, не веселимся?