О судьбе Сергей и задумался, и всю дорогу в эту деревню проследил от порога до порога: как увидел Фросю и как забилось сердце. И как он себе сказал — вот она. И ее дыхание, и запах волос, и глаза.
— Фрося, Фрося, — повторил Сергей. И сейчас он был готов стучаться к Мурашеву, бежать за Фросей, звать ее с собой, только бы вместе.
Сергей почувствовал себя взрослым. Он сам может распорядиться своей судьбой. Правильно папаня сказал: на готовое только в гости приходят. «Завтра же поминай как звали! Буду я ждать смотрины, именины. Потом приеду к деду, повинюсь да и внуков ему припру… пусть чешут бороду… Утро вечера мудренее».
Сергей разулся и полез на печку. Спал плохо, то и дело ворочался и только под утро сомкнул глаза.
— Вставай, жених, а то все царство небесное проспишь.
Сергей поднял голову и не поверил своим глазам. На пороге с ящичком в руке стояла Фрося, а рядом Мария.
— Но ты даешь, сестра?! — бухнул с печи Сергей. Мария провела в куть Фросю, а Сергею с табуретки кинула за печку штаны. Пока Сергей одевался, умывался, Мария поставила закуску — лук, хлеб, огурцы — и перетряхивала свой сундучишко.
— На портянки и то не выкроишь. Денег, Сережа, тоже нет. Вот облигации — тебе приданое, — она выложила на пол полмешка облигаций. — Забирай… и не крути головой…
Выпили по рюмке самогону, подождали Кузьму, но он не шел, Мария позаглядывала в окна.
— Ну, пора, время не ждет…
У крыльца стоял запряженный в пролетку серый молодцеватый жеребчик.
Мария усадила молодых, поставила в ноги ящичек, сверху мешок, легко встала на облучок.
— У-у, милые! Залетные!.. — Жеребчик взял с места, и только загрохотали колеса. Окольными путями они выехали за деревню на тракт.
— Стоять! — натянула вожжи Мария, и жеребчик от властной руки присел на задние ноги.
— Ну вот, братец, и ты, подруженька моя, катит, пылит ваша судьба. Мир да счастье вашему дому…
Мария еще долго стояла на тракте и смотрела вслед машине, а потом повернула коня и поехала шагом к деревне.
Сергей Агапов, твою я русскую натуру познать хочу. Откуда у тебя неуемность такая. Не подлечившись, с тем же солдатским мешком, с юной женой ты ринулся снова к рекам: первенцу Сибири — Иркутской ГЭС, к Вилюю дикому, непроходимому — обживать, обустраивать северные реки. Ты работал по две смены, не слезая с экскаватора, с думой единой: как помочь Родине, выходить ее, залечить ее рану, а о своих не думал. Сам был еще так слаб, что качало ветром.
По дороге в барак ты съедал дневной свой хлеб и, выспавшись на шинели, шел снова в котлован. Ничто твою душу не могло сломить: ни холод, ни голод, ты без устали работал. Родина твоя крепла, мужала, и ты вместе с ней, и твои раны заживали.
Разорение и голод, а может быть, еще и энергия военных лет гнали людей, мотали по всей стране. Русская пословица говорит: рыба ищет, где глубже, а человек, где лучше. Но Сергей и сам не знал, чего он искал, а может быть, он ничего и не искал, если нашел — так это Фросю, так жизнь складывалась. На заводе их с Кузьмой не очень-то приветили, может, и это решило исход дела. «Раз уж стронулась деревня, — о себе говорил Сергей, — держись, город…»
Строительство Иркутской ГЭС обозначилось на высоком берегу Ангары, километрах в десяти от города. Сергей с Фросей добирались пешком по берегу. Он нес ящичек с «приданым» и свой мешок, Фрося держала в руках узелок. Весь берег Ангары был облеплен буйной кудрявой черемухой. Сергей не раз склонял ветку, и Фрося обирала тяжелые, как дробины, ягоды. Но черемуха была еще неспелая и вязала рот.
— Вот видишь, как тут хорошо, а ты боялась, — обнимал Сергей Фросю. Фрося прижималась к его груди, и плечи ее мелко вздрагивали. Сергей не знал, как ее утешить.
— Ну что ты ревешь, все будет как надо.
— Зря не осталась дома, устроился бы и тогда перевез, тятя переживает.
— Я хочу вместе…
На высоком берегу Ангары, напротив Заячьих островов, стоял наскоро сшитый из досок барак, около него толпился народ, елозил бульдозер.
— Если запруду делать, место подходящее, — определил Сергей. — И Ангара тут обузилась, и берега высокие. Ты, Фрося, посиди, а я один момент. — Фрося села на свой ящичек, а Сергей тем временем протиснулся к столу и подал направление из военкомата. Сидевший за столом грузный мужчина читать бумагу не стал.
— Это не ко мне, — сказал он. — Идите в Глазково, там контора. — Сергей вышел, Фрося подошла к нему.
— Осечка, Фрося.
Сергей еще пооглядывал берег. Вокруг, насколько хватал глаз, горы, с гор стекал тронутый осенью лес. Сергей взял ящичек, и они двинулись в обратный путь. И наконец нашли отдел кадров строящейся ГЭС. В одной комнате райисполкома разместилась вся контора Ангаргэсстроя. Начальнику отдела кадров Сергей подал направление и представил: «Жена моя».
— Мы вас, товарищ, с женой не приглашали на работу. У нас барак. Вы понимаете, строительство в начальном состоянии, где я вас селить буду? Короче, вот направление, идите помощником машиниста на экскаватор. И экскаватора еще живого нет. Надо смонтировать — так что устраивайтесь А девушка, ваша жена, пусть поживет одна в городе, у нас и работы для нее нет. А в будущем найдем и работу и жилье.
— Ну вот видишь, и начальник обещал, — когда вышли из конторы, сказал Сергей, — уже не так плохо. — Сергей положил заявление в бумажник, а тридцатку и ордер, который ему дали в военкомате на сапоги, подал Фросе:
— Ступай к моему брату, поживешь…
— Нет, Сережа, я с тобой, я одна боюсь, — сказала Фрося и утихла, а потом схватила Сергея за руку, как будто их кто-то собирался сию минуту разлучить.
Только к вечеру они добрались до бараков. Комендант — высокая, стройная, ладная женщина встретила Сергея по-военному. Сергей сразу почувствовал себя увереннее. Желтая и красная нашивки над кармашком говорили, что комендант имеет два ранения — тяжелое и легкое.
Сергей бросил к козырьку руку и отрапортовал…
— Вольно, старший лейтенант, — устало сказала женщина. — А это, — показала она глазами на Фросю.
— Боевая подруга, — не моргнув глазом выпалил Сергей.
— Ну, это меняет дело…
Она провела Сергея в барак. В бараке было сыро, пахло железнодорожным вокзалом. И нары были точно такие, как в жестком вагоне — «гнездо» на четверых. Комендант постояла в раздумье и провела коридором в другую половину.
— Тут механизаторы живут, — пояснила она.
Комендант сняла замок с узкой двери и открыла ее. Комната, или, вернее, щель, была забита лопатами, метлами, свет из двери едва доставал до середины кладовки.
— Устраивает? Лопаты можно перенести на чердак. Кровать свою дам… Вы на каком фронте воевали?
Сергей сказал.
— А я на Третьем Белорусском, под Кенигсбергом меня ранило…
— А меня под Берлином последний раз уложило.
— Ну ладно, располагайтесь.
Комендант ушла. Сергей постоял, послушал ее шаги и взялся за лопаты.
Синела Ангара, одетая в желтое. Синело глубокое, далеко-далеко отодвинутое от земли небо. А на месте Заячьих островов извергающимся вулканом работала стройка. С работы Сергей возвращался поздно. А Фрося каждый раз ждала его с тазиком воды и полотенцем через плечо.
Сергей с бригадой собирали и монтировали присланный с карагандинского строительства экскаватор. Работа шла неплохо, машинисты подзуживали: «С такими, как у тебя, способностями, Агапов, только мир удивлять». Через месяц после того в областной газете появился портрет Сергея Агапова и короткая заметка: сколько он за смену добывает грунта. Его работа сравнивалась с работой других экскаваторщиков. Заметку почитали да и забыли про нее.
А Фрося гордилась Сергеем, вырезала из газеты заметку. Достала еще газету и хотела приклеить на стенку в комнате, но Сергей запротестовал:
— Еще не хватало, кто посмотрит, засмеет: что это Агапов собой любуется.
— Понимают они, — не соглашалась Фрося, — завистник подумает, труженик — нет. Заработать надо. И что здесь такого — свой труд. На то и доски показателей. Меня раз прописали в стенную газету, и то я хранила… Ну, ты как хочешь, а газету я в деревню отошлю, пусть посмотрит тятя. Ему будет приятно.
Сергей промолчал, но в душе что-то шевельнулось. Пусть пошлет, и папаня посмотрит.
Пролетел месяц, а может быть, и два. Но однажды пришел он домой, а на пороге Анна. Бросилась к нему.
— Сергей! А мы тебя похоронили. — В руках у нее пожелтевшая военная газета… «Сергей Агапов пал смертью храбрых».
— Надо же, а? — повторял Сергей, то обнимал Аню, то заглядывал в газету. — Ах ты, мать моя, — хватался Сергей, — устряпал-то я тебя, Анна.
Фрося стояла с полотенцем и не знала, куда деть тазик с водой, она тоже растерялась.
— Снимайте китель, я сейчас, мокрой тряпочкой, — нашлась Фрося, — ты бы, Сережа переоделся… Ой господи, — хотела сказать «проходите».
— Да ты вначале, Фрося, познакомься, — остановил Сергей жену. — Знаешь, кто к нам приехал?!
Сергей познакомил женщин.
— Ну, вы тут и воркуйте. — Сергей и умываться не стал, побежал в магазин.
Фрося с Анной сразу нашла общий язык. Женщины придирчиво оглядели друг друга. Аня призналась себе: хороша Фрося, здоровая уж больно, а Фрося приметила хрупкость Ани и нервный румянец приняла за болезненность. А спроси Аню сейчас — каково ей? Ведь с мечтой о Сергее жила. И вот… Опоздала, не судьба. А ведь сама виновата, думала: если живой, нужна — найдет. А может быть, никто не виноват? Кого винить?..
Разбросала, рассеяла по всему свету война людей, но она и сблизила, дала такую дружбу — опору жить. И пусть будет так, как есть.
Пока Сергей бегал, они и картошки в мундире сварили, накрыли стол и уже сидели на кровати разувшись, за ящичком, то бишь за столом, поджидали Сергея. Анна рассказывала, как они с Сергеем воевали. Фрося мыльной водой выводила с ее кителя оставленные Сергеем пятна. Ордена и медали пока лежали рядом со сковородой.
Сергей прибежал, подал Фросе сумку и поспешил разуваться.