И разобрались. На доске приказов по управлению строгий выговор главному механику стройки Баталову.
Фрося уже работала на бетонном заводе, и Сергей часто с работы заходил за ней.
— Ну как, мукомолы, грохочете?
За версту было слышно, как работали на бетонном, а сами рабочие были как мукомолы — в цементной пыли. Если Сергей задерживался, Фрося поджидала его, подпирая лестницу из котлована. Лестница была широкая, скрипучая, длинная. Зато сверху было видно всю стройку.
— Постоим, Сережа?! Я люблю смотреть, как подрастает стройка. В прошлый раз не было «бычков» на нижнем бьефе котлована, теперь есть, эстакаду навели по ним — большой бетон идет в блоки. Что ни день, то ближе к пуску гидростанции. — И к смерти тоже, — добавляет Сергей.
— Ну, ты скажешь, Сережа. Я совсем об этом не думаю, у нас будет сын — вот…
— Прекрасно, в бригаду возьмем! Что-то не видно, — засомневался Сергей, оглядывая Фросю.
— Будет, стройки тоже не было, а вот, — разводит Фрося руками и кружится на одной ноге. — Вон уже два поселка стоят. Помнишь, сколько шло в котлован народу, а теперь сколько идет? Утром поглядишь: словно ручейки стекаются к лестнице, и уже целая река бурлит вниз… А вот где кроватку ставить? — задумывается Фрося, и ее в цементной пыли лицо кажется неживым.
С тех пор как Сергей выступил на парткоме, его очередь на квартиру приостановилась, а потом и отодвигаться стала. Вчера сдавали новый дом — опять не досталось комнаты. Вечером зашла комендант.
— Агапов? — прислонилась она к косяку.
— Слушаю вас, — по-военному отозвался Сергей.
Сергей сидел на кровати и ужинал. Фрося сворачивала в изголовье постель, клала на сетку доски, на доски сундучок — и готов стол.
— Проходите, садитесь с нами ужинать, — пригласил Сергей.
— К вам только залетать можно, а я без крыльев, — и она протянула Сергею бумагу.
— Ордер! Ну, а я что говорил, Ефросинья?..
Обернулся к Фросе Сергей и потряс бумагой. Но когда прочитал — осекся.
— Да бери, — сказала комендант. — Мне ни к чему комната, все равно в городе живу, а тут и на стуле ладно.
— Как на стуле? Извините, мне такой не надо. Спасибо, а не надо… — Сергей подал обратно бумажку. — До нас еще очередь не дошла…
— Смотри, Агапов, тебе жить…
Сергей слушал, как комендант печатает шаг, и ему нечем было дышать.
— Зря, Сережа, обидел человека.
— Ты, Фрося, молчи, — выкрикнул Сергей. — Она тоже человек.
Сергей схватил со стены телогрейку — и на улицу. На крыльце отдышался. Мимо проходил помощник машиниста с его экскаватора Воробьев, Сергей узнал его сразу по длинным рукам и кивкам головы в такт шага. Воробьев шел с бидоном в руке и, поравнявшись с Сергеем, поднял голову.
— Агапов, ты что тут стоишь? Пошли к нам. Пива выпьем. — Воробьев похлопал по бидону. — Давай, рядом ведь.
Сергей поколебался.
— А, пошли! Никуда твоя баба не денется. Во-он их сколько теперь, баб, — поднял над собой Воробьев бидон.
Барак, где жили машинисты из бригады Сергея, был такой же типовой. Во всю длину коридора стоял обуженный стол, за столом сидели машинисты, помощники, не было только старшего Кирилла Завьялова. На столе лежали головки лука, раздерганная на газете селедка.
— Агапов, Сергей, давай к нашему шалашу. А то как-то нехорошо: работаем вместе, гуляем порознь.
Сергей протиснулся за стол.
— На случай пожара будет тут потеха, — пошутил Сергей.
— А мы в окно, уже примерялись. Разве только Ершов застрянет брюхом. Как его выбрали в местком, так и пошел расти животом, и что делается с человеком…
— Мы сегодня Воробьева обмываем, — пояснил румяный Ершов.
— Держи, Серега, штрафную, кружек не хватает, дуй из кастрюли…
— Я же не лошадь, мне и ведра хватит.
— Слушай, Серега, я все хочу спросить тебя, — пересел со своего места Ершов. — Что ты в этом гадюшнике живешь. Ну, мы ладно, а у тебя такая симпатичная жена.
— Может, ему нравится, Фролыч, — поделился догадкой Воробьев. — Там не разбежишься, вошел в комнату — и в объятиях…
— А я что. Ты, Фролыч, местком, тебе и решать.
— Ах ты, едрена мать, я и решай, а если дите не плачет?.. Кто разуметь должен? Вы видели его, — Ершов обвел взглядом товарищей, ища поддержки, — заявление бросил — и чешись, Вася… раз терпится, ну и терпи… Учись вон у Смолянинова: стал на горло — дали…
— А без горла никак нельзя, а? По справедливости?
— Ишь ты! А ты приди, хрустни костями, фронтовик…
— Ну ты, Фролыч, фронт не тронь, — отставил Сергей кастрюлю.
— Видали, обиделся?
— А тут тоже, Сережа, фронт, — подсказал Воробьев. — Вот ты с простоями начал и на полслове заглох — это как? Ты и о себе молчишь, а нам и подавно надо языки прятать. Фролыч заикнулся, а ему: «Вон бери пример с Агапова: не хнычет человек». И слово-то какое выискали, — поморщился Воробьев. — Ты, Сережа, не делай глаза. Слыхал такое слово: солидарность. Ну вот оно и есть. Баталова Дубинский в приказ, он же за тебя, а ты в кусты, вот и поищи в чердаке…
— Ну а я при чем, — было начал Сергей.
— А кто сказал, что ты при чем? Ты как стеклышко незамутненное…
— Погоди, Воробьев. Или помогите разобраться, или я пошел, — поднялся Сергей.
— Выпустите его, ребята, — сказал Ершов, — пусть идет.
Сергей вышел на улицу и пожалел, что погорячился. «Что я такого сделал? Ничего. Но вот почувствовал себя виноватым. Вроде бы кого-то подвел, а вот кого? Стоп, стоп. С Баталовым тут действительно я замахнулся, а его ударили. Баталову выговор, а я молчок. В кусты, выходит, смылся. На фронте бы за это… Мужики еще виду не подавали. Правильная поговорка: что у трезвого на уме, то у пьяного на языке… Правильно носом меня ткнул Фролыч. Он должен за меня горло драть, а я праведник христовый. Степанов мается, живет с двумя огольцами — не идет в постройком, глядя на меня. Эх, Агапов, Агапов, рыба язык отъела».
Сергей вернулся домой уже поздно, но Фрося еще не спала.
— Маленько засиделся с ребятами, — стал оправдываться Сергей.
— Ну и что такого, и так не вылезаем.
— Сходим как-нибудь в театр, — пообещал Сергей.
— Ой, Сережа, как пойдешь? У нас собирались, я отговорилась, уж не помню, что говорила. Вот подкопим денег, купим платье, тебе костюм — и на люди. Можно и в театр. Ты знаешь, я ни разу не была — страшно…
— А куда копить, в это воскресенье идем на барахолку, покупаем сбрую: тебе вот на таком каблуке, — показал Сергей пальцами, — туфли…
— Упаду.
— Лишь бы не под лед…
Фрося прыснула, вспомнив, как она вырядилась в резиновые боты. Засмеялся и Сергей.
— Знаешь что, Сережа? — Фрося прикусила губу.
— Что?
— У нас в школу рабочей молодежи записывали…
— Хорошее дело. Как там? Ученье — свет…
— Я записала нас.
Сергей приподнялся на локте и посмотрел внимательно на Фросю.
— Ну чего ты, вместе ходить будем. В восьмой класс.
— Слушай, Фрося, давай в девятый!.. Дерзать так дерзать, что там с голопузой мелюзгой…
— Давай, — сразу согласилась Фрося. — Только не дрейфить. Идет?
Наутро Сергей пришел на работу раньше обычного. Встречали его как всегда — будто и не было вчерашнего разговора. К обеду на экскаватор приехал Баталов.
— Не ко времени растележились, — поздоровавшись, стал он выговаривать старшему машинисту.
— Не ко времени, — согласился Завьялов. — Что верно, то верно. Но ходовая звездочка выкрошилась, катки пожевало. А где их брать, эти катки? На третьем участке есть, на складе лежат, а не возьмешь: для своего экскаватора берегут.
Кирилл Завьялов растоптал окурок, взялся за ключ. В прошлый раз манометр испортился на четверке — Завьялов свой не дал. Третий участок стоит — нет троса, а у Завьялова в загашнике трос. Свой тоже износился, заколы стреляют.
Сергей подходит к Баталову и смотрит на него так, как будто никогда не видел или не узнал.
— На одной стройке живем, одно дело делаем, а лапшу вешаем друг другу на уши.
Баталов понимает, к чему клонит Агапов. За каждым строительным управлением закреплена техника. Естественно, хоть и карликовые участки механизаторов, а у каждого своя вотчина.
— В один бы всех кулак! — Сергей сжимает кулак и прихлопывает трак, Баталов смотрит: а ничего кувалда, если Агапов по шее врежет…
— Никому ничего не докажешь, — втирается в разговор Завьялов.
— Я в обком пойду, — заявляет Сергей, — я теперь так не оставлю. В парткоме был…
— Попросишь запасных частей, — то ли подначивает, то ли выясняет Баталов, зачем пойдет Агапов в обком.
— Объясню ситуацию. Я человек маленький, меня поймут. Нужно, чтобы был один хозяин на всю механизацию. Взяло, скажем, управление экскаватор или бульдозер — плати за выполненный объем. Не обеспечил фронт работы, держишь машину на приколе — штраф вдвойне…
— Ты что, раздеть строителей хочешь? — заулыбался главный механик.
— Нет, я серьезно. Тогда все чесаться будут…
Баталов сам много раз об этом задумывался, говорил он Дубинскому, тот отрезал: «Молодой еще под себя грести». Не понял или вид сделал, а когда Баталов стал доказывать — объявил ему выговор. Косность — недуг трудноизлечиваемый. Кто-кто, Баталов об этом хорошо знал. Год назад привезли на стройку насосы — откачивать котлованы, Баталов сразу бросился организовывать центральную и кольцевые насосные.
— Да не морочь ты голову, раздай по управлениям, и чтобы мне ни слова, — пригрозил Дубинский.
А что вышло? Сколько раз топили котлован.
Баталов походил вокруг экскаватора.
— Вы давайте, мужики, как-нибудь побыстрее.
И только его видели.
К вечеру опять подрулил.
— Агапов, зайди в партком…
— Реорганизация — дело деликатное, Агапов, — выслушав Сергея, сказал секретарь парткома. — Тут все сложнее, чем нам кажется. В субботу областной актив. Выступи, но только доказательно, с фактами и с цифрами.
Сергей за два дня проколол на ремне три дырки. После работы он бежал в другие экипажи, говорил с механизаторами, советовался, и никто безучастным не оставался. «Бог ты мой, — хватался Сергей за голову, — если обо всем рассказать… нет, надо сосредоточиться, отобрать главное».