— Ты, Серега, не распыляйся, — советовали в экипаже, — ты дави на главное: вначале обставь нашу работу фактами, покажи изнутри наши беды, а потом скажи, как мы думаем исправить это положение.
— А что, в самом деле, говори как есть, не стесняйся. Я бы тоже сказал, — распалялся тихий и молчаливый Завьялов, — кого стесняться?.. Ты, Сергей, только не финти, как вылезешь на трибуну… Я вот тоже, когда сам с собой, заливаюсь, а выйду — тык-мык…
На активе Сергей выступил неплохо, были и аплодисменты. Но Сергей был собой недоволен, многое он не успел сказать, его предупредили, что десять минут на исходе. Только и ухали в голове эти минуты, как бы не переборщить. Но главное сказал, может, только слишком нажал, но иначе не мог. Он же не оратор и не дипломат, что на сердце, то и на словах. Выступал и Баталов. Умно выступил.
Вскоре после актива Дубинского сняли с начальников стройки. Сергей, конечно, никак не связывал это со своим выступлением. Ходила молва, что обнаружили грешки, были слухи, что за зажим критики.
Механизаторы были объединены в управление, тут, как и предполагал Баталов, строители насели на него с такой силой, что механизаторы не увидели белого света. Но они не сидели сложа руки, Сергей еще никогда не чувствовал в себе да и в других такого подъема. Теперь они сами отвечали за все объемы, за государственный план. И надо сказать, делали просто невозможное. Но слово из песни не выбросишь, были и срывы, то там, то тут оказывалась брешь, и заткнуть нечем: ни одной дефицитной запчасти.
При интенсивной работе стали ломаться рукояти; не успевали делать катки, стали гонять экскаваторы, как велосипеды. Механизаторы бомбили главк телеграммами, просили техники, запасных частей. Из главка жесткие предупреждения Баталову, он теперь был начальником управления механизации и из кабинета переместился в газик и мотался день и ночь на стройке. Строителей он контролировал жестко: за простой механизмов составлял акты, а то и снимал технику, если не обеспечивали фронт работы, и передавал ее туда, где она приносила пользу.
В министерство на Баталова посыпались жалобы. На стройку приехал сам министр. Он так и сказал на общем собрании строителей:
— Приехал посмотреть на Баталова. Все на него жалуются, думаю, кто такой Баталов — никто с ним не может справиться. Вам слово, товарищ Баталов.
Никандр Иванович вышел на трибуну большой, рыхлый, как весенний, подточенный солнцем снег, Сергей подумал: «Укатали Баталова, недосыпает, еще больной…»
Никандр Иванович неожиданно для всех и, наверное, для самого себя, вместо того чтобы оправдываться, объяснить ситуацию, стал требовать запасные части, критиковать главк, министерство. За отчетными данными снабженцев он такое вскрыл, что хоть сегодня, хоть завтра разгоняй контору технического снабжения: на два миллиона неликвидов. О своей работе Баталов не стал говорить. Он только сообщил собранию, что за время существования управления механизации производительность по фактической выемке грунта увеличилась в полтора раза.
— Резервы вот, штрафы, — Баталов положил на стол президиума исписанные листы бумаги и сошел с трибуны.
Министр, казалось, других выступающих не слушал, он читал оставленные Баталовым бумаги. После отъезда министра в Москву на строительство приехал новый начальник стройки. И работа стала налаживаться. Сдали еще один поселок, и Агаповы отпраздновали новоселье. С горем пополам, но закончили девятый класс школы рабочей молодежи. Днем работали, а по ночам писали шпаргалки. Теперь кроме кровати стояли в комнате два письменных стола и детская кроватка.
Менялись берега Ангары, вот уже и плотина перечеркнула русло.
— Жалко черемуховую рощу, — засмотрелась в воду Фрося. — Вот здесь, Андроша, была роща, — показывала она сыну. — Смотри, да не туда смотришь, — повернула Фрося сына к бетонному заводу. — Видишь наружные галереи?
— Вижу. По галереям идет гравий, цемент в смесители…
— Вот здесь была черемуховая роща, мы с твоим папаней обирали тут ягоды. Правда, Сережа?
— Правда-то правда, только ты сына Андрошей не зови. Андрон.
Сергей вглядывался в противоположный берег. Как летит время — по детям да по зеркалу и видно. Кажется, совсем недавно здесь были Заячьи острова. Сколько утекло в Ангаре воды.
Фрося обернулась к Сергею. Стоит Сергей, как Ермак — покоритель Сибири, на бреге Ангары, а в глазах тоска такая, что жуть взяла Фросю.
— Ты чего, Сережа, как на собственных поминках. И мне от этого не по себе.
— Тут ведь молодость наша. И не думай, Фрося, что вот так взял и переехал на другую стройку — на Вилюй.
— А я, Сережа, так и не думаю. Взял бы нас, вместе и поехали.
— Но куда я вас возьму. Андрон — мужик, с ним хоть в палатку, а Федор?
Время приспело заканчивать строительство на Ангаре, ходили слухи, что коллектив будет перебираться на новое место — на Братские пороги, там закладывают мощную станцию, и со дня на день ожидают отправку первых отрядов гидростроителей. Но неожиданно пришел из министерства приказ — развернуть строительство Вилюйской ГЭС возле месторождения якутских алмазов. Начальником строительства назначили Баталова. Но Фрося как могла отговаривала Сергея.
— Куда тащиться? Двое ребят, один в кроватке. Я в институте, ты в техникуме. Разве тут мало дел. Живут люди, работают — квартира, а там, на лютом севере…
Десять лет проработал Сергей с одним экипажем. Решили все вместе подаваться на другую стройку.
— Побудете здесь, обживусь — приедете… — коротко отвечал Сергей.
— Ну что же, раз решил… — прятала мокрые глаза Фрося.
— Ты только не хорони меня, мать, заживо, — сказал Сергей и удивился: как отец называл Ульяну, так и он назвал Фросю — матерью.
Сколько раз Сергей порывался к отцу хоть ненадолго — по тайге побродить, порыбачить, а успевал только дня на два: здравствуй да прощай — вот и все встречи. И Кузьма вздыхает. А Сергей виноватится: заглянет в горницу — на столе как лежала, так и лежит сатиновая рубаха — его подарок, не надел Кузьма, не успел. Мария и то скажет: «Сережа, ждал тебя папаня, а ты не успел обернуться и полетел…»
За последние годы сильно помяла жизнь Кузьму, поглядит Сергей, и камень на сердце ложится: хоть и крепится отец, а уже сил не хватает, хотя топора из рук не выпускает. По-прежнему колхозу помогает и дом Марии привел в порядок. Теперь они так и живут с Марией. Мария работает бригадиром на скотном. И тоже не по годам сильно сдала. Кузьма объяснял тем, что не вышла замуж. И лицо отца, когда он говорил о Марии, проваливалось, сивая щетина топорщилась и выпирала на скулах. И Сергею становилось горько и больно смотреть на отца. В прошлый приезд они сидели вечером на завалинке.
— Умирать-то люди стали не так, — скручивая «козью ножку», втягивался в разговор Кузьма. — Боятся смерти. А черта ли ее бояться. А это оттого, Сергей, что не прорастаем глубоко корнями в нашу жизнь. Живем на поверхности. Теперь редко кто помнит или скажет имя своего деда, а про прадеда и не спрашивай. Умираем впопыхах. Раньше так не было, не делали. Не боялись смерти. Готовились к ней. Заранее распорядятся всем и движимым и недвижимым — завещают. И собой человек распорядится. Ведь он жил на этой земле, и ему не безразлично, как будут жить его дети. Красиво умирали.
— Что-то ты, папаня, о смерти заговорил не ко времени.
— Надо готовиться, сынок, — облегченно тогда сказал отец. — Все свои земные дела подобрать. Начал новую телегу, умру, кто ее доделывать станет? Когда придет час — не суетиться. Мой родитель, как сейчас помню, все жалел, что дуга еще не поспела, не готова, рано снимать бандаж. Управился с делами, лег на лавку. В семье все надели новые рубахи, ждут…
Сергей уезжал от отца с тяжелым сердцем и просветленной головой.
— Сережа? Ты меня не слышишь, — тормошит Фрося мужа, — ты куда ушел?
Шумит дорога, слышно, как въезжают на мост самосвалы, огибают насосную станцию и идут в котлован, и из котлована им навстречу груженые, тяжело отдуваясь глушителями, ползут по серпантину. Котлован уже одевается бетоном. Улегся в проране понтон, соединив берега Ангары.
Впоследствии Сергей сравнит механизаторов с тяжелой артиллерией на фронте. Механизаторы на стройке — те же боги. К концу стройки и Сергей пообтерся и на монтаже стал на глаз ловить микроны. Только вспомнит, как монтировали первую турбину и как Баталов предложил вместо крана использовать экскаватор, — риск и ответственность по большому счету. Только представить, и теперь мороз продирает кожу, а тогда — декабрь, туман над зданием ГЭС, хоть вилами бери. По проекту вести монтаж турбины — ровно восемь месяцев потребуется. Но прежде всего надо смонтировать козловые краны, чтобы поднять рабочий вал. А до пуска агрегата оставался месяц. Вот тогда Баталов с механизаторами предложил подать детали турбины с монтажной площадки в кратер агрегата экскаватором. Два дня длилась генеральная планерка, ломали копья, обсуждали вопрос монтажа — доказали механизаторы, и Сергей Агапов был из тех, кто предлагал монтаж шагающим экскаватором, а потом и осуществлял это предложение.
В ту туманную ночь в котловане остались только те, кому была доверена работа. Остальных всех убрали, как бы закрыли стройку, отработали сигнализацию тройной регулировки, на холостую испробовали поднять груз.
А потом над зданием в туманной ночи, скрытый от людских глаз, поплыл в воздухе рабочий вал весом в сто с лишним тонн. Сергей и сейчас слышит, как поют толщиной в ногу тросы… Каждый болт экскаватора, каждый мускул машиниста слились. На одном дыхании человек и машина везут воз.
Если бывает предел прочности воли и разума человека, то он был тогда на монтаже первой турбины первенца Ангарского каскада на Иркутской ГЭС.
После монтажа агрегата Кирилл Завьялов так и остался работать на шагающем экскаваторе машинистом. И попал в пьесу, стал одним из героев «Иркутской истории» Арбузова. Механизаторы, да и не только механизаторы — вся стройка посмотрела пьесу, Сергей побывал в театре два раза: раз смотрел со своим экипажем, другой — с Фросиным коллективом бетонщиков.