— Может, сеть проверим, да и домой махнем.
— Проверим, — согласился Федор. — Из сети еще ведро рыбы.
Но Федору больше по душе рыбалка на удочку. Сеть что, не слышно, как клюет.
— Подергаем еще, папань, пока клев?..
— Можно и подергать, но все равно всю рыбу не выловишь, надо и на развод оставить.
— Раз на развод, пусть живет… А ты не можешь сказать, папань, что за той горой? — показал Федор за синий окоем.
— Дали, дальние дали.
— Пошли посмотрим.
— Осенью посмотрим, на белковку пойдем — и все увидим.
— Пойдем, — с готовностью соглашается Федор. — Купишь мне ружье?
— А в школу?
— Может быть, еще не успеют построить, — говорит с надеждой Федор.
Еще не доходя до вагончика, услышали Сергей с Федором веселую музыку и басистые голоса. Сергей узнал своих с экскаватора.
— Никак, нас поджидают. Давай посмотрим в окно?
— Давай.
Фрося в платье вишневого цвета, волосы волнами на голове. Но Федору не дотянуться.
— Давай напугаем?
— Давай.
Рыбаки оставили около двери улов и на цыпочках пробрались в тамбур.
— Сдавайтесь!..
Сергея в плен берут машинисты.
— А рыбы-то целый воз.
Все рыбаки, всем интересно.
— Фрося, ты пробовала ленка в газете? Если нет — попробуешь.
Парни за ножи. Вывалились на улицу, рыбу разделывают, костер развели. Окуня, голову налима, хвост, плавники — на уху, вынули печень налима, растерли ложкой в чашке с луком, с перчиком, вода закипела, картошку опустили, десять минут по часам, и рыбу в кастрюлю. Ленка готовить — по этой части все мастера, любому доверь. Пока угли нагорают, порют ленка: ножом почиркал вдоль хребта, перчику, соли в надрезы, завернул ленка в газету — и в золу, сверху костер. Пока Сергей с Федором умывались, и уха готова, и жаркое, и ленок из золы. Дух такой — рот слюной сводит…
— Фрося, тост! — просят машинисты. — Сколько уж мы женского голоса не слыхали…
— Да разве женщина помеха вашему делу? Давайте выпьем за приезд ваших жен!.. Везите их сюда, мужики!
Много было хороших слов сказано в этот вечер, и повеселились, и попели, и довольные разошлись по домам.
Сергей обнял Фросю.
— Умница ты моя, самая, самая… А помнишь, как ты приезжала сюда на стройку в первый год?
Фрося закрыла Сергею рот ладонью и, смеясь, уткнулась в грудь. Но тогда было не до смеха. Кроме палаток на пятьдесят человек, на стройке другого жилья не было. В пятидесятиместной палатке человек по сто жило, не меньше. Койка к койке впритык. Две печки, на столе кубы сливочного масла, под столом бочка селедки.
В ту ночь Сергея попросил дежурного, чтобы пораньше погасил свет. Лампочка помигала за час до полночи и сникла. Потрескивала железная печка, размытые красноватые блики блуждали по стенам палатки. От мороза трещало стекло, постанывали пружины. Сергей вскочил с койки, поддел сливочного масла, набросал под матрас. Фрося сгорала от любви и от стыда в эту ночь.
Сергей побегал по стройке, пометался найти какое-то маломальское жилье или на худой конец поставить балок. Не было тогда такой возможности. И Фрося уехала. И вот теперь они вместе и будут до смерти вместе, решила Фрося, вагончик — пусть вагончик, палатка — палатка…
Стройка подходила к концу. Сергей работал на экскаваторе, Фрося — на основных сооружениях мастером по бетону. За это время родила дочь. Может быть, уже и поздно было рожать, но Фрося в тайне души надеялась, что Сергей угомонится и они переедут на материк, деньги на кооперативную квартиру есть. С дочерью Сергей неразлучен.
Уля росла крепышкой, не болела. А Сергей из яслей и в ясли снесет девочку, а побольше стала — хвостиком за отцом.
— Я с тобой, папаня!
Бывало, он ее и на экскаватор утащит, болтов, гаек надает — играет ребенок, не плачет. Зато стирки потом. Зимой однажды Фрося потеряла Улю. Зашла в сад — нет ее. Сказали, ушла домой. Фрося обежала всех знакомых. Перепугалась насмерть. Прибежала домой, собралась звонить в милицию, поглядела в окно: Федор на коньках, Сергей и Уля с клюшками гоняют шайбу. «Ума-то нет, свихнет свой радикулит».
А они ворвались в дом всей командой. И мамку на каток тащить. Бегать по комнатам. Две комнаты, кухня, есть где разгуляться в новом доме. Но Фросе не до игр. Отойти никак не может от волнения. Шутка ли, пришла в садик, а ребенка нет.
— Разбойница ты такая, ты куда убежала из садика? Мамка бегает, волнуется. — Фрося старалась говорить спокойно, а крик так и рвался из горла. Чтобы не сорваться, Фрося вышла на кухню. Горячий шепот дочери достал и туда:
— Ты уж, папаня, не сказывай про меня, ладно?! Что я на экскаватор к тебе сбегала.
— Не будешь больше убегать из детсада — не скажу.
— Не буду.
— Так где была? — уже больше для порядка спрашивает Фрося дочь.
— Ты уж, мать, не сердись. Она больше не будет, — заступается Сергей.
— А что это вы шептались?
— В любви объясняемся, — берется Сергей за ложку.
Уля спокойна: отец не выдаст.
У Сергея за столом порядок, как при его мамане: поел — посиди спокойно, пусть другие поедят. Все встали — поднимайся и ты. В крайнем случае разрешение надо попросить выйти из-за стола.
— Что же это ты, отец, потакаешь дочери, — выговаривала Фрося, когда остались одни, — нехорошо. Каждый должен за свои поступки отвечать сам. А то получается — ты в хороших ходишь, а я — ведьма, баба-яга.
— Она ведь сбежала ко мне.
— Тем более…
— Но я слово Уле дал, а она — мне. Уля тебя любит и побаивается.
— Вот-вот, мать деспот, а папаня добренький, так?..
— Ну зачем крайности брать, — Сергей притянул Фросю к себе. — Мы теперь перед тобой оба в ответе. Слово надо уметь держать.
— Как еще, — подтвердила Фрося.
— Жить бы всем вместе да радоваться. Ладно и складно.
Будни трудны даже для воспоминаний: все сливается в одно — день, месяц, год. И только когда режим жизни идет на слом, спохватываешься и понимаешь — это время в работе, в семье, в ладу с собой и было счастливым.
Тот день, видно, с Фросей и уйдет из памяти. Начался он обычно, но теперь ей кажется, что уже с утра все не задалось. Вечером, после ужина, Сергей и сказал, что надумал вместе с бригадой перебраться на другую стройку. Фрося в слезы:
— Немолодые ведь — мотаться по белу свету.
Сергей уговаривать:
— Как только бросим якорь на Колыме, топор в руки — и с ходу жилье рубить. Да разве я без этих футболистов проживу. Что ты, мать, мне и самому трудно…
— Если трудно, зачем тогда забираться к черту на кулички. Поедем, на Иркутском море дом заведем, рыбачь, охоться — вода какая. Старики рядом, у меня все сердце выболело. Сын там, внук…
Фрося сквозь слезы убеждала, доказывала. Попробовала даже припугнуть: вот уедет с ребятами, а он пусть один… И вдруг в какую-то минуту Фрося увидела — Сергей даже посерел, ему так плохо стало. Что же это я, жена, спохватилась она, не могу мужа понять. Ведь больше двадцати лет он со своими ребятами обживает, обустраивает берега северных диких рек. Только и разговоров, как сойдутся, как покорят и саму Колыму. Фрося на мгновение представила, как ушли механизаторы дальше на север на другую реку и распалось их товарищеское братство. А Сергей на Иркутском море по берегу с удочкой словно потерянный. Видит Фрося, нет Сергею жизни без стройки, — отпустила его.
Отцвел на крупных прутьях фиолетовый багульник. От последних взрывов вздрагивала на берегах Вилюя белая рябина. Сергей демонтировал экскаватор, экипаж укладывал в металлические ящики такелаж, инструмент. Разогретым гудроном на ящиках писали адрес новой стройки. А когда мари сковало морозом и окреп на реках лед, колонна механизаторов с Вилюя двинулась дальше на север — на Колыму.
Где хребет Черского переломился и на изломе река обнаружила могущество и необоримую силу, здесь и определили строители створ будущей гидростанции. Здесь первый ковш грунта на больших колымских порогах и зачерпнул Сергей Кузьмич Агапов.
Колыма — край нескончаемых гор, куда ни кинешь глаз — всюду островерхие пикообразные горы. Зимой кажется, что их пики несут на себе крупные и яркие звезды. Светятся они на отточенных и отполированных ветрами куполах, что блестят на солнце. Колыма пробивает путь на север в узком каньоне между горами. Пороги, шиверы, каменная наброска в этом месте — все это делает невозможным судоходство по реке. Разнится Колыма от Вилюя. Тайги здесь нет, на Вилюе и тайга, и мари, и невысокие возвышенности, множество озер и речек делают природу мягче, доступнее. Зима на Вилюе суровая, на Колыме — злая. На Вилюе и мороз переносится легче — ветра нет. Воздух только загустеет так, что слышно, как позванивает. Дунешь — гудит, и снег под ногой с сухим скрипом, а на Колыме снег под ногой стонет. На Колыме мороз под шестьдесят, да с ветром метров тридцать — сорок в секунду, — носа не высунешь. А лето яркое, такое, как и на Вилюе, даже ярче.
Что на Колыме, то и на Вилюе — два паводка: один ярится весной, другой — осенью.
На Колыме словно дьявол вмешался — все врозь: и снега с гор ударили, и ручьи заголосили, и обвалился водопад. Река вздыбилась и в какие-то часы взвилась на десять метров и пошла все сметать на своем пути. Вилюй — река раздумчивая: пока соберется — все пыжится. Постепенно, не спеша заполняет водой ямки, рытвинки, озера, речки. И когда уже они выйдут из берегов, наполнят Вилюй, тогда и он подо льдом заворочается и начнет ломать свой ледяной панцирь. Вот тогда и попрет на берега льдины величиной с дом. Бывает, и до середины лета такие льдины все слезят и исходят, исходят голубым свечением. Так и слезятся, бывает, до осеннего паводка, который их и подберет.
На Колыме реки молотят, перемалывают лед в пену. Ушел паводок, обтесал берега, и голая каменная наброска зубами торчит. Что у малых рек, что у самой Колымы. И место не сразу под застройку выберешь. Нет широких площадей, только и можно — это на левом берегу, километрах в семи от основных сооружений. Выдалась здесь мокрая терраса, поросшая редкой лиственницей да куренями карликовой березки.