Он не спеша обил о ступеньку крыльца снег с валенок, прошел через прихожую и открыл дверь в залу. Харитон Алексеевич вырос перед ним неожиданно, но не посмотрел на него. А так, в пространство, заругался:
— Опять калитку оставили, полоротые. Унесут последний сундучишко. Народ пошел — только и высматривает, где что плохо лежит.
Кузьма было оробел, но пересилил себя.
— Да благословит бог этот дом, — сказал Кузьма, как учила нянька Клаша. Сказал побойчее и в то же время с уважением.
— Бог-то бог, а вот порог, — подхватил Харитон Алексеевич и отвернулся от Кузьмы.
У Кузьмы словно кто вымел из головы все слова. А ведь твердил их всю дорогу. Кузьма растерянно заоглядывался: «Ну, ровно как Афоня. Тот, когда слижет с крынок сметану, так же виноватится», — у Кузьмы мелькнуло не к месту.
— Я до вас по важному делу, — поклонился Кузьма спине.
— На помол крупчатки? — повернул мельник красное, как кирпич, лицо.
Кузьме показалось, оно пыхнуло жаром. И Харитон Алексеевич опять отвернулся к окну, давая понять, что дальше говорить, собственно, не о чем. Любовался ли Харитон Алексеевич молчаливыми, в серебряном инее, деревьями в саду или злобу копил — по спине определить было трудно, но Кузьме спина мельника показалась ощетинившейся. Кузьма топтался у дверей. Харитон Алексеевич застыл у окна, а когда обернулся, то выразил на лице великое удивление. Стоит Кузьма, мнет шапку и, как видно, не собирается уходить.
— Ну! — рыкнул Харитон Алексеевич.
— Я снова прошу руки вашей дочери, Ульяны, — в пол сказал Кузьма.
— А ты подумал?
Кузьма только сейчас заметил, что стоит на мягком узорчатом ковре. Он непроизвольно попятился.
— Ежели уж вы, папаша, сомневаетесь в чем-то, нам ведь от вас ничего не надо, — заговорил с жаром Кузьма. — Мы только и просим отцовского благословения…
— Да какой я тебе папаша?! Папаша! Тоже нашелся сынок, — грохотало по всему дому. — Видали, люди добрые, — папаша! — колыхалось и тряслось жирное тело Харитона Алексеевича.
И уже в дверях Кузьма услышал:
— Еще раз явишься — собак натравлю.
«Вот это называется посватался, — казнил себя Кузьма дорогой. — Ведь знал, что так будет, а послушал няню Клашу…»
В этот же день вечером, уже потемну, Кузьма привел к себе на двор пару добрых коней. Сани, загруженные домашним скарбом, съестными припасами, сеном, овсом, стояли под навесом, подняв оглобли, и только ждали приказа.
Кузьма провел коней в конюшню, поставил и, не зажигая фонаря, задал им сена. Арине добавил овса и вошел в дом. Как видно, Кузьму ждали, не тушили лампу, не ложились спать. В лампе был до отказа убавлен фитиль, и кружок света высвечивал потолок, стол, а вся изба тонула в мягком полумраке.
— Сегодня ночью вы уходите за Урал-камень, — сообщил Кузьма и провел рукой по столу.
Нянька Клаша хотела расспросить Кузьму про сватовство, да, приглядевшись, промолчала.
Кузьма погрел о самовар руки, достал из карманов бумаги, деньги, разложил на столе.
— Вот пачпорта, деньги — спрячь, няня Клаша. Я вас провожу, вернусь за Ульяной. Мы догоним вас. — Кузьма сел на лавку. В тишине было слышно, как потрескивал фитиль в семилинейке.
— Мы согласны, братка, хоть счас ехать, — буднично сказал Аверьян. — Возы уложены честь честью, вроде ничего не забыли, что может пригодиться в дороге.
Кузьма согласно покивал и похвалил себя, что доверился братьям. Совсем взрослый стал Аверьян и рассуждает, как дед.
— Поезжайте, братья, с богом, не теряйте времени. Решили, чего уж тут ждать.
— А я тут присмотрю. Дом догляда требует. — Голос у няньки Клаши оборвался, и она, как щенок, чуть слышно заскулила.
— Кормилица ты наша, да разве мы тебя бросим, — ласково обнял няньку Кузьма. — Да никуда мы тебя не денем. И никакая нас погоня не настигнет. Только не сказывайте, откуда мы и куда.
— А как спрашивать станут? — сквозь слезы спросила няня Клаша. — Тогда как?
— Переселенцы, скажи.
Няня Клаша успокоилась и подала на стол чугун с кашей и крынку топленого молока.
После ужина Кузьма с братьями еще раз проверили, все ли взяли в дорогу: инструмент, веревки, топоры, пилы, рубанки, фуганки.
— А вот зачем подушки, половики, кули с картошкой, бочки с капустой? — Кузьма посмотрел на няню Клашу.
— Как зачем? — удивилась няня Клаша. — В дороге все пойдет, ну и что, что замерзнет картошка? Сколько надо в кипяток опусти — и как свежая. Жаль, корову продали, а то бы подоил и развел картошку — куда с добром…
— Ладно, няня Клаша, лошади хорошие, потянут.
— Дом бы продать, — было завела няня Клаша, — жалко, гнить будет. Опять, как придется вертаться, — спохватилась нянька, — свой угол.
— Дом не корова, продать — сразу хватятся, не лето, в кустах не отсидишься. А так дом наш, пока разберутся, что к чему, ищи-свищи ветер в поле, за тридевять земель будем, — пояснил Кузьма.
В полночь по двору замелькали тени. Только скрип саней, да фырканье лошадей, да сдержанное «стоять» выдавали присутствие людей. Они не спеша поспешали. Как всегда, в зимнюю стылую ночь вблизи виделись отчетливо только хорошо знакомые предметы. Глаз легко улавливал нужное: седло, дугу, топор, а все остальное — ненужное — сливалось в одно большое черное пятно.
Ветер хлестал по заплоту с такой силой, как будто силился свалить его. Братья все делали быстро и споро. Только няня Клаша уже который раз спрашивала: «И куда я икону затуторила?..»
— Да здесь она, нянька, — отвечал Кузьма. — И ты иди сюда. Вот тебе гнездышко в сене.
— Братка, топор с длинным топорищем брать? — сдавленным голосом спрашивал Аверьян.
— Воткни в головку саней, — коротко бросил Кузьма, усаживая Афоню на воз. — Держи, мужик, вожжи… Ну, кажется, все…
— Мешок с ярицей не забыли? — верещала из своего гнезда няня Клаша и тянула, как птенец, голову.
Кузьма отворил ворота, поглядел во все стороны, хотя вряд ли что можно было разглядеть: дома и заплоты стояли слитно. Кузьма вывел первую лошадь, рядом с возом шел Аверьян и придерживал вожжи. Вывел Кузьма за ворота и другую. Сидя на возу, ею правил Афоня. Кузьма привязал ее за потяг за первую подводу и опять вернулся, еще раз оглядел двор: мастерскую, дом, присел на крыльцо и потом подошел к Арине, снял с нее накидку, вынес из-под навеса большой черный тулуп, бросил в кошеву и вывел кобылу за ворота. Сам вернулся во двор, задвинул ворота на засов, взял их вместе с калиткой и примкнул цепью. Перемахнул через забор в кошеву и через минуту нагнал братьев.
Обоз двигался не спеша. Кузьма привязал Арину за последние сани, обежал обочиной лошадей, присел на первый воз и тогда поторопил коня. И сразу застонал полоз, защелкали копыта.
В село Кузьма вернулся только на третий день до рассвета. Так же перемахнул через заплот — отпер ворота, завел, распряг и укрыл кобылу в конюшне. Дал ей остынуть и тогда задал отборного овса. А сам — к Фроловым, вызнал, что Харитона нет дома, обрядился — и к себе на двор. Если бы кто сейчас и заглянул во двор, то ни за что бы не признал Кузьму: какой-то татарин забрел невзначай во двор. На глаза Кузьма надвинул малахай, две лопасти его совсем прикрыли щеки. Яманья доха, подпоясанная кушаком, делала Кузьму большим и неповоротливым. Кузьма вывел кобылу, запряг в легкую расписную кошеву, положил под сиденье топор и отцовскую берданку, бросил сверху тулуп и выехал за ворота. Как и в прошлый раз, он вошел во двор, но уже не присел на крыльцо, а, закрыв на засов ворота, перемахнул заплот.
Кобыла шла легко, выметывая тонкие сильные длинные ноги. Так и въехал Кузьма во двор Ульяны: у высокого крыльца развернул кобылу головой к воротам. Взял из кошевы тулуп, поднялся по ступенькам на крыльцо и, будто отряхивая снег, оглядел из-под руки двор. Кузьма знал и про то, что старуха, дальняя родственница Харитона, неусыпно, день и ночь, как сторожевой пес, бдит по дому. Сосед Фролов выследил и вызнал и обсказал Кузьме, когда старуха уходит в церковь и когда возвращается обратно.
Впоследствии и сам Кузьма не мог объяснить, откуда у него была уверенность, что без помех удастся такое рискованное и почти безнадежное дело — похитить средь бела дня, на глазах у людей, из отчего дома девушку. Мозг работал четко, размеренно, Кузьма знал, что теперь никто в целом мире не заставит его отступить от задуманного.
Дверь открыл Кузьме племянник Ульяны — бледный мальчишка. Кузьму он не узнал, и тот на ломаном русском попросил посмотреть за лошадью и прошел в дом.
Ульяна стояла у окна. Он неслышно подошел, накинул ей на голову тулуп, подхватил на руки и почувствовал, как тело ее отяжелело. «Не узнала, испугалась», — мелькнуло в голове Кузьмы. Бережно подняв тулуп вместе с невестой, он вынес его на улицу. Племянник завороженно смотрел на кобылу. Кузьма положил тулуп в кошеву, поднял и посадил племянника на облучок.
— Дорога покажешь? — А сам слегка пригнулся на тулуп и тронул вожжи, кобыла пошла к воротам. Кузьма уже приготовился спрыгнуть, открыть их, но в это время в калитку вошла старуха — родственница мельника. Увидела мальчика и стала перед воротами.
— Это куда навострился? — старуха вперла глазами в Кузьму.
— Да вот дорогу показать, — сказал мальчишка. — Какой-то татарин заблудился.
— Еще чего, сейчас же слезь, — приказала старуха и крикнула работника.
Кузьма осторожно поставил мальчика на землю и погладил по голове.
— Турните-ка этого нехристя, — сказала старуха мужику.
Кузьма почувствовал, как под ним шевельнулась Уля. «Не задохлась бы», — резануло Кузьму, и он было чуть не вскочил помогать работнику, но мужик и сам справился. Кобыла словно стрела из лука вылетела за ворота, и, как только скрылся за поворотом дом, Кузьма натянул вожжи, распахнул тулуп. На носу у Ули блестели капельки пота. Глаза ее были закрыты. Кузьма поторопил кобылу. Миновали последние домишки, и дорога вырвалась на простор. Кобыла подобрала ногу, вошла в свой привычный ход, и ветер упруго ударил в лицо.