Кузьма костылем толкнул дверь и сразу задохнулся от настоянного на травах и лесе воздуха. Переждал, пока в голове перестанет бухать. Теплый ветерок с позвоном купал в ярком солнце листву на березе, и, словно искры, горели во дворе жаркие цветы. Кузьма вышел за ворота, оглядел реку, луг.
— Ах ты, — перевел он дух, — и помирать не надо. А я забрался на печь, как кот. Так мыши и хвост объедят.
В руках у Кузьмы сила еще осталась, он крепко держал костыль, а вот нога не слушалась, она будто из ваты, дрожали и поджилки, а в культю под протез вроде набились осы и сверлили до огня ногу. Кузьма приостановился. Еще раз огляделся вокруг: как же хорошо да как ясно. Жить бы, жить бы на свете…
Кузьме по внутренней душевной необходимости хотелось обойти каждый дом, проститься с каждым, запастись в дорогу от людей добрыми словами. Душу отогреть.
— Засиделся я маленько. Вот попервости и трудно, обомнусь, — подбадривал себя Кузьма. — Маленько разгонится кровь, еще чего доброго и костыль брошу, так пойду. Погодка-то, а? Только в догоняшки играть али в лапту, как с братьями.
Мысль обожгла, и некоторое время Кузьма шел окруженный прошлой болью. Навстречу Кузьме попадались телеги.
— Да я и так славно чешу, спасибо, брат, — откликался на приветствия Кузьма и отказывался садиться к возчикам.
— Да садись, Кузьма Федорович, подвезу, — разворачивались мужики.
— А вам что, делать больше нечего, куда вас послали? — строжал Кузьма. — Вот и валите. Мне пробежка на пользу.
Но глуховатый Ефим все-таки затянул Кузьму в дом.
— Ты, паря, куда так хлестко настропалился? Не-е, Кузьма Федорович, ты мне брось эту гнуть, как ее, тюльку, печь-то твоя, как мерин, стоит, и тяга хорошая, — похлопывал печку Ефим, — сколько пирогов навыпекала…
— Мать моя, никак Кузьма Федорович, куда это ты вырядился? Смотрю, он и не он — вот тебе за шкаф, — жена Ефима сунула на стол смятые десятки. — А то буду потом маяться…
— А у меня и сдачи нету, — вернул Кузьма деньги. — Печь, говоришь, тянет?
— Гудит, паря, поет.
Кузьма видит свою работу, и ему хорошо, что люди довольные. Вот и ладно, вот и славно.
— Тебе, Кузьма, казенки, — выставил бутылку Ефим, — или этой? — пощелкал он по туеску.
— Нам все равно, лишь бы с ног валила. — Кузьма помочил ус. — Я так и до привала не достану… Винцо бьет концом…
— А ложись тут, кто тебя гонит, Кузьма Федорович?!
— Тебя-то как звать? — спросил Кузьма черноглазого паренька, появившегося на пороге. От нетерпения паренек переминался с ноги на ногу.
— Неужто, дядя Кузьма, забыл? Тятя велел звать к нам в дом.
— Должно быть, Степанов сын, — вспомнил Кузьма. — Сколько уж годов прошло? — удивился Кузьма.
Он попрощался с Ефимом и пошел дальше. По дороге Кузьма не в один дом завернул и нигде не засиживался, скажет хорошее слово, выслушает человека — и дальше. К свату Андрону добрался Кузьма после полудня, но дома его не застал.
— Сколько зазря промолотил, — пожалела Степанида.
— Как это зазря, тебя попроведывал, перескажешь Андрону, дескать, был Кузьма.
Степанида попоила Кузьму холодным, из погреба, хлебным духовитым квасом. От щей он отказался.
— Ну, тогда посиди, яичков соберу, дорогой пошелушишь когда надо.
— Да куды ты мне наваливаешь, — отбивался Кузьма. — Не возьму, Степанида. На век все равно не запасешься, а прокормиться — много ли мне надо. Я дак теперь шибко не ем… мне и мешка хватит… — смеется Кузьма.
А Степанида все сокрушается: как подвело мужика, а все петушится.
— Не провожай меня, сватья, а то и другие увяжутся.
Дойдя до конца улицы, Кузьма оглянулся. У каждой калитки стояли люди и глядели ему вслед. «Как на кладбище провожают. Видать, сюда мне дорога заказана». И он, сколько позволял костыль и больная спина, поклонился улице.
Домой Кузьма вернулся, когда солнце повернуло к закату. У ворот стояла полуторка, из-под машины торчали сапоги сорок последнего размера.
— Ты чо там, Гринча, нашел? — заглянул под машину Кузьма.
— Тяга, дядя Кузьма, отпала, — отозвался Витков.
— Ну-ну, привяжи да заходи в избу…
— Не зайду, дядя Кузьма. Пусть Мария Кузьминична несет сюда мешок с припасом, присобачу тягу — и вперед. Мне еще успеть в бригаду.
Мария возилась на крыльце с мешком.
— Ну, куда ты мне столько напихала? Я же легкая кавалерия, а тут обоз…
— Не на себе, папаня, нести. На пароход посадят, там Александр встретит… Тут гостинец мамане, ребятишкам.
— Ты, дед, не отнекивайся давай, — подбежал Гриша, как ребенка, схватил мешок и положил в кузов.
— То дядя Кузьма, то дед, — засмеялся Кузьма.
Туесок Мария сама поставила в кузов и веревкой примотала к переднему борту.
— Только, Гриша, не гони как сумасшедший.
— Э-э, давай в кабину его туесок, — позаглядывал через борт Гриша. — Хватит места и в кабине.
Кузьма обошел дом, позаглядывал на карниз, попробовал углы. Крыльцо Кузьма сделал новое, из колотых плах — на двести лет хватит. Крышу починил на сто годов, а вот венец через двадцать лет надо будет менять, повздыхал Кузьма, он бы и сейчас сменил, подвел оклад, теперь модно на камень дом ставить, да уже сил не хватит.
Мария видела: хоть и храбрится отец, а подуй посильнее — ветер уронит.
— Как же я тебя, папаня, одного. — Голос у Марии жалобный, просительный.
Кузьма подозвал дочь. Мария подошла, он прислонил к углу избы костыль, обнял Марию, три раза поцеловал и, перекрестив, взялся за костыль и, уже не оглядываясь, пошел к машине.
Мария словно приросла к земле, ноги ее не слушались. Она так и осталась стоять, только глазами проводила машину. И хоть неверующая была, взмолилась:
— Господи, спаси и помоги папане!
Григорий вел машину быстро и умело. Скоро деревня осталась позади. Кузьма смотрел на текущую под колеса дорогу, на перелески, и дышать ему было трудно. Его тяжелое молчание почувствовал Гриша и, пытаясь разговорить деда, которого он уважал и любил как своего, спросил:
— Ну так ты чего, дядя Кузьма, в свой дом надумал перебираться?
Кузьма промолчал.
— Степан наш все спрашивает про Сергея Кузьмича, не слыхал, где он? — не унимался Гриша.
— А ты не женился еще? — в свою очередь спросил Кузьма.
— Нет, дядя Кузьма.
— А чего так? Невест не стало?
— Невеста есть. А как дедушка умер, боится к нам в дом, а у них изба — на курьих ножках, самим тесно. Смолянинова знаете?
Кузьма посоображал.
— Ну как не знать, знал самого, девок вот только не упомню, которая?
— Криня.
— Кристина? Так она соплюха была.
— Ого, — поднял голос Гриша, — когда это было? Поглядели бы теперь…
— Молодые растут — старые стареют, так оно должно в природе быть, вот ты ведь, Гринча, можно сказать, переспелок, жениться тебе надо, а то не заметишь, как в дудку пойдешь. Какое тогда семя?
— Скажешь, дедушка Кузьма, осыпаться еще начну? Когда это будет?..
Гриша вел машину осторожно, объезжая колдобины, чтобы лишний раз не тряхнуть Кузьму. Кузьма на какое-то время задремал, и Гриша испугался — живой ли, не умер ли дед Агапов. Но Кузьма открыл один глаз и бодро сказал:
— Ну так возьми мой дом. Переходи, живи…
— А сколько возьмете с меня, дядя Кузьма?
— Нисколько. Зачем мне с тебя брать?
— Так не бывает, — разочарованно сказал Гриша. Он подумал, что дядя Кузьма шутит.
— Бывает, — поразмыслив, ответил Кузьма. — Ну, на что мне деньги?
— Ну, а как ваши возвернутся, отнимут…
— Бумаги выправим в сельсовете.
— Там в доме вашем кто-то жил, — засомневался опять Гриша.
— Сезонники просились. Еще в прошлом году Мария пускала. Теперь не знаю кто, приедем — поглядим.
— Но вы-то, дядя Кузьма?
— Обо мне не тужи, Гриша.
Кузьма переложил ногу по другую сторону туеска.
— Мешает?
— Зачем, нет. Можно закурю? — спросил Кузьма. — Кашель, холера, скрести начинает, — поскреб Кузьма тощую грудь.
— Курите, дядя Кузьма, — живо разрешил Гриша, — на здоровье.
Кузьма засмеялся, посвистел грудью, как несмазанными шарнирами.
— На здоровье, говоришь, на здоровье не жалуюсь.
Кузьма оторвал край газеты, но свернуть цигарку не мог — табак просыпался.
— Эх, и руки как крюки стали. И куда все ушло? Ты не знаешь, Гриша? Жизнь прошла, и не заметил как. Давно ли еще на девок заглядывался, сила была. — Кузьма говорил, но проклятая цигарка не слушалась.
Гриша остановил машину.
— А что, дядя Кузьма, живите с нами, за отца будете… Вас ведь все любят…
— Оно, конечно, так, — затягиваясь дымом, соглашался Кузьма. — Да вот к Ульяне собрался. На один-то конец наскребу силенок, а вот на обратную дорогу — не знаю, Гриша. А за душевные слова спасибо.
Когда выехали на увал, Кузьма поприглядывался.
— Это что, лес валят или у меня в глазах метляки летают?
— Рубят.
— Верно, теперь слышу, — ухают. Раньше тут не давали валить — запрет был. Нерестовая речка под угором.
— Теперь и рыбу тут берут, — пояснил Гриша. — На заводе пять цехов добавили, не хватает рыбы для переработки, молодью добавляют.
— Молодью, говоришь? Неразумно это.
На памяти Кузьмы было и такое, когда применяли отлов рыбы с подсветом, узаконенное браконьерство. Было. Качали рыбу. Темной ночью специально оборудованный пароход бросал якорь где-нибудь в дельте Селенги, опускал под воду светильники, и рыба валом шла на свет, и тут ее подхватывали мощные насосы и качали по трубам на палубу, на транспортерные решетки, подавали на разделку.
Поначалу байкальские рыбаки ужаснулись «новшеству». Прежде всего на свет лип малек «сегунки», а потом уж и косяки подваливали, но в основном молодь. Рыбаки было заперечили. Но за центнер такой добычи платили как и за промысловую рыбу, плюс прогрессивка. А разве сравнишь труд? Добыть улов ставниками — сетями или с подсветом — тут рыба сама шла в бочки. Да ладно, умный человек увидел это безобразие — прикрыл лавочку. Но урон рыбному хозяйству уникального озера был нанесен, и немалый.