— Нет тех кузнечных рядов, — подсказал Александр.
— А были.
— Теперь набережную в бетон одевают.
— Эка страсть, вижу, — согласился Кузьма. — Сапог не напасешься, бетон-то страсть как съедает подошвы, а раньше только Большая улица была торцовой чуркой покрыта… Ульяна, поди, уж извелась ждать, — спохватился Кузьма.
Шофер тронул машину, и она, шурша по асфальту колесами, выехала на набережную Ушаковки, и опять открылась Ангара, а на высоком берегу за белым каменным забором церковь. Кузьма не удержался:
— Монастырь! Гляди — живой, — встретил его Кузьма как старого знакомого. — Раньше вот тут, подле него, был съезд на Ангару. Отсюда и начинался зимник на Кузьминки. С реки и поднимались к базару. По полдню, бывало, стояли на подъеме подводы. Как теперь машины через переезды. Другой раз хвост распустят ево-он куда — последние кони точками видятся. Мы дак на своих и не стаивали, — вдохновился Кузьма. — Не-е, на обочину — и пошел, только снег из-под копыт. На выезде с реки чуть подсобишь коню взлобок, а Арине и подсоблять не надо, сам только не отстань, держись: вынесет на любой крутяк. Да и у Ивана конь от наших — куда с добром. А воза какие вьюжили — пудов по тридцать, не меньше. Вот за тем островом, — опять придерживал шофера Кузьма, — в бега бегали. Никто не обошел мою Арину, ни разу, не вру. — Кузьма замолчал. Рука невольно потянулась в карман за кисетом, но посмотрел на молчаливого шофера и не стал закуривать. И уже без прежнего интереса сказал: — А город как расползся. Сколько уж едем. Раньше тут окраина глубокая была. Теперь и хотел бы вспомнить, кто где жил из приятелей, да где, поди… — Кузьма опустил голову.
Александр по-своему понял: притомился папаня.
Мимо вжикали машины. И Кузьма снова не удержался:
— Куда же столь расплодили легковушек, и, как ни погляжу, один-два сидит, не более. Пошто зря жгут горючее? Воздух травят. Люди ведь, имеют сознание? Или оно за годы Советской власти выветрилось?..
Александр не успел ответить. Машина подкатила к подъезду. Он хотел помочь отцу подняться по лестнице, но Кузьма запротестовал:
— Не подсобляй, я еще могу… Мешок возьми.
Кузьма, пока поднялся на второй этаж, два раза всего и перевел дух. Он наскреб, подмел по всем своим сусекам силушку, чтобы Ульяне не показаться слабым. И Ульяну обнял крепко.
— Да ты у меня, мать, прямо царица. Ишь как славно.
Ульяна из статной когда-то женщины обернулась в усохшую, но это была, если можно так сказать, довольно стройная, с белой, в тугой узел на голове, косой, бледным лицом и живыми чистыми глазами пожилая, но не старая женщина.
— Кузя, ты как это надумал? Я уж сама ждала, издала и собралась. Вот и узлы, — Ульяна показала на чемодан и корзинку. — Саша обещал в воскресенье свезти на пароход. Как же ты, Кузя?!
— А вот так, взял и покатил, что нам теперь… А то, что ты собралась — это даже очень неплохо, поедем…
Кузьма потолкался на месте, а потом только присел бочком на краешек стула. Ульяна — напротив, и все смотрит и все не может наглядеться на своего Кузьму. Александр звенит посудой, собирает на стол.
— А где наследники-то? — спохватился Кузьма. — Мешок гостинцев привез. А я-то думаю, чего мне не хватает? Не встречают наследники…
— В Гагры уехали на лето. Жена-то Сашина не из здешних, вот и уехали погостевать.
— Евон чо… — дошло до Кузьмы. — Ну так, мать, подем-ка к Сергею, поглядим его — ив Кузьминки…
— В Кузьминки? Чего это ты, отец, надумал?..
— Поглядим, что там теперь? У одного сына — экскаваторы, у другого — пароходы, так я говорю, Александр?
— Что за разговор, папаня, как скажете.
— Это «как скажете»? Что я те, не родной, или шибко вежливыми стали — как это понять?..
— Прости, папаня, — спохватился Александр.
— Теперь все выкаются, — вставила Ульяна. — Меня внуки на «вы» зовут, привыкла…
— Это еще чо, — не дал договорить Ульяне Кузьма. — С каких это пор?..
— Да она пошутила, папаня.
— То-то. Ты, Ульяна, не порти мне родню, — засмеялся Кузьма. — Ну да ладно. Чего ты там топчешься, Александр, я же не с голодного мыса… да и тяжело наедаться в дорогу.
— Так уж сразу и лететь, Кузя, хоть обопнись, отдохни, — засуетилась Ульяна.
— А чего, мать. Я наотдыхался. На печи лежать — добра не видать. Нет у нас, Уля, такого времени, счет, как в футбольной команде — на минуты.
— Прежде всего садись, папаня, за стол. Отпразднуем встречу, тебе водочки или шампанского?
— Бургунского, — засмеялся Кузьма, присаживаясь к столу. — Было, сын, в жизни такое. Пробовал и французское в Кузьминках, и английское.
— Врать-то, Кузя, где научился? — одернула Ульяна Кузьму.
— Не вру, ей-богу. Я только тебе тогда не сказывал, как гостил у Игната Долотова. Слово тогда ему давал, держал слово, хотя с тех пор о нем ни слуху ни духу, а теперь можно и рассказать.
Кузьма рассказывал, а Ульяна только руками и всплеснет. Александр слушал молча, но вывод сделал неожиданный:
— Не-е, папаня, я вас с маманей одних не отпущу к брату, да и мне хочется поглядеть на него, на стройку, да и племянники там.
— Ну разве так? Поехали, за чем дело стало. Как ты, мать, скажешь?
— Я не против, рада буду. Вот как только отпустят с работы.
Отобедали, Александр поднялся из-за стола.
— Сейчас, папаня, возьму у себя отпуск — и за билетами на Колыму.
Кузьме понравилось такое решение, молодец сын — слов не тратит, а дело сделает. По-агаповски.
— Да зачем тебе топор, рубанок, Кузя. Тяжесть такую таскать? — Ульяна вынула из мешка инструменты Кузьмы.
— Э-э, мать, — остановил ее Кузьма. — Краснодеревщику-то без топора, без рубанка что рыбаку без табаку… В мешке-то, мать, виднее, с чем человек в дорогу собрался. Себе, Александру можешь чемоданчики под руку наладить, а мне вещмешок. Закинул за хребет, и руки свободны, помахивай костылями — хоть на край земли.
— Оно и выходит, на край ехать, сказывают, там и есть край…
— Это что, берег? А дальше вода или как — яма какая?
— Все равно что яма, другое государство — Америка…
Вещи сложили быстро. Присели. Кузьма свернул цигарку, закурил.
— Вот, мать, и на последнее свидание собрались.
Ульяна поглядела на его худое лицо, запавшие глаза, неживую култышку. Да полно, ее ли это Кузьма, тот ли Кузьма — все вынесший на своих могутных плечах и никогда не стонавший? Неужто и жизнь, и сила утекли из них, как молодость? Нет, ведь едут на Колыму к сыну, значит, жизнь продолжается. А годов-то сколько утекло. Уже у Александра, этого голодного мальчишки, и голова поседела, да и сердце прихватывать стало.
Грусть и томительное беспокойство хлынули в сердце Ульяны. Особенно задели слова, сказанные Кузьмой: «последнее свидание». Зудко и больно отозвались они в самой глубине души. Горько и сладко заныло сердце. Горячая тревога растеклась по всему ослабевшему телу. И стало больно так же, как тогда, когда она получила первое и последнее письмо от своего отца Харитона Алексеевича. Письмо, написанное рукой дрожащей и обессиленной. Молил он дочь не помнить зла, и жгла его боль, что так и не свидеться им на этом свете.
Письмо пришло в начале воины. Ульяна пометалась, а куда кинешься, куда поедешь? Кузьма на фронте, ребята, работа, ни денег, ни отпуска. Ульяна настоятельно просила отца приехать к ним: будет ухожен, и внуки тут. Но видно, не смог один добраться, стар. Ульяна и теперь терзалась, что не съездила за тятей, не привезла к себе отца. Ульяна чувствовала себя виноватой и молилась за отца, чтобы на том свете им встретиться, ведь близкие, родные. Люди жалуются на жизнь, а ведь смерть — что это такое и что за ней? И смерть Ульяне не показалась чем-то страшным.
Александр вернулся только вечером, нагруженный подарками для племянников. Ульяна все уложила в чемодан. Кузьма стал непривычно суетлив и тревожен.
— Да не улетит без нас самолет…
— Как же, ждать станет. Ты проверь, Александр, билеты — на какой час вылет, это вам авиация…
В порту Кузьму многое удивило.
— Ты гляди, Ульяна, что творится на белом свете. Думали ли мы когда на такой птице взлететь? Только вот выстойки много. Тут стой, там стой…
Кузьме не поглянулся и народ, что там при деле. На вид милая женщина, при форме — птичка на рукаве, а вот слова не скажет, не объяснит, все на крик обрывает — не его, Кузьму, так другого, но все равно болью в душе отзывается. И милиционер повытряхнул вещмешок, чего искать? Сказал, нехорошим стал: «Хромай, отец, отседова — разговоры…» Это обидно Кузьме.
И когда с автобуса вышли к трапу — сколько времени стояли, тоже девушка характер показывала: «Станьте в затылок», а сама на лестнице, как на трибуне. Люди из автобуса потные, а тут сифонит, хоть и лето, а от моря и захворать недолго. Конечно, и его, Кузьмы, вина есть — расшеперился в дверях, как корова на льду, — заткнул собой проход, но ведь можно бы и повежливее. Ульяна вступилась.
— Не видите, что ли, — человек без ноги, с фронта.
Расступились.
В полете настроение у Кузьмы наладилось. Сидеть удобно, на кнопку нажал — поехала спинка. И кормежку принесли.
— Как в ресторане: и салфетка, и нож, — шепнул Кузьма Ульяне. — Кого только резать, сыр?
— А ты в ресторане-то когда был, почем знаешь, как там? — приглушила голос Ульяна.
— Если говорю, значит, так оно и есть.
Ульяна поперхнулась от слов Кузьмы. Раньше такой категоричности за мужем она не замечала. Кузьма, Кузьма, тело, видать, раньше души стареет. Душой он еще крепок — как показалось Ульяне. И вдруг ей пришло в голову: у Кузьмы бессмертная душа. А как же? Разве смертная, выдержав все смертные муки, осталась бы такой доброй к людям? Из последних сил поднимал разруху, сколько он обходил деревень, дворов: и печки ложил, и утварь робил, и ни с кого никогда денег не брал; он и дочь свою, которая притулилась к нему одиноким сердцем, не оставил ни в беде, ни в горечи. Нет, что там ни говори, у Кузьмы бессмертная душа.