— Слушай, Александр, — потеребил Кузьма задремавшего рядом сына. — Стоим мы или летим?
Александр вытянул к круглому, как у парохода, окну шею и стал смотреть в неподвижное темно-синее пространство.
— Вот и я говорю, как будто стоим, а мать не верит… Вроде, говорит, овечки пасутся.
— Похожи облака, правильно маманя говорит, — отпрянул Александр от окна. — Спросонок так будто и вправду стоим.
— Не тряхнет, — подала голос и Ульяна. — А я попервости боялась, а оно маленько подрыгало поначалу, а теперь как в избе сидишь. И верно, что замер, поглядеть бы снизу на нас. Может, мимо Сережи летим?..
— Ну, вот и ремни пристегнуть.
— Я так и не отстегивала.
Самолет, подпрыгивая, шел на посадку, вернее, уже приземлился. И, вздрагивая всем большим телом, бежал по земле.
Бескровное, белое как бумага лицо Кузьмы заострилось, и глаза притухли, еще глубже ушли в глазницы.
Но вот между кресел не осталось людей, и Кузьма встрепенулся.
— Дай-ка, мать, вороные мои.
Ульяна подала костыль, палку, Кузьма прицелился и бодро зашагал мягким, как лесной мох, ковром.
Сергей встретил своих на «рафике». И Фрося, и Федор, и Уля приехали деда с бабушкой встречать, а тут еще и дядя Александр. Кузьма было запетушился, но Сергей подхватил его на руки и, как большую куклу, внес в автобус.
— Федор, садись рядом с дедом, с маманей — Уля и я, Фрося — с Александром. Поехали, Иван!
Федор то к деду прижмется, то на бабушку с сестричкой оглянется. До чего же глаза у двух Ульян одинаковы. Да и сами лицом схожи. Как будто взяли и сестричку состарили нарочно. Только у бабушки глаза отцвели, а у Ули как незабудки, что растут у озер и на скалах.
— Вырос ладный мужик, — ощупал Кузьма внука.
— Молодцы, что приехали, давно бы надо, — по-детски радовался Сергей.
— Давно — недавно, а в самый раз прикатили. Подмогнем вам тут и стройку пустить, а, мать? — крутил головой Кузьма. — Вот какая сила наперла…
— Сила так сила.
Федор все жался к деду и поддерживал его. А Сергей то на отца, то на мать поглядит — постарели оба. Отец ниже и ростом стал, но не сгорбился. Александр тоже заматерел, в живот начал усадку. Интересно, а какой я со стороны? Мать крепче выглядит, а ведь ненамного она младше отца, не больше как года на два, на три — много и ей годов, а вот не скажешь, что старуха. Опрятная, вся светится, и лицо милое, родное…
Фросе не терпится спросить про своих у Кузьмы, да Федор уж заговорил деда: и про рыбалку, и про охоту, и как он был на Зеленом мысе… И про стройку рассказывает, а дед всем живо интересуется.
— Знаешь, Федор, производство, — подхваливает Кузьма внука. — Поглядим, как же иначе. Посмотрим, чего вы тут натворили. А природа ничего у вас, — позаглядывал Кузьма в окно. — Горы какие, как яичко, лес-то не растет или на дрова посшибали?
— Как не растет, стланик, орехи… Приедем — угощу, дедушка.
— Вот, вот, у меня как раз два зуба и осталось: один — с одной стороны, другой — с другой, погрызть орешков…
Синегорье открылось глазам с высокой горы, и дома, многоэтажные корпуса, стояли как пиленые кусочки сахара.
— Их ты, — вырвалось у Кузьмы. — Никогда бы не подумал, что такое тут возможно. Но дома ладно, а где же гидростанция?
— Ее отсюда не видно, она за этой горой, — показал Федор.
— Это что, вот за этой, за синей?
— Да нет, вот за этой, — тянул Федор руку деда вперед. — В семи километрах от поселка, на Большом пороге.
— Понял. Может, завернем, поглядим?
— Но вот уж, мужики, нетерпеж, — подала голос Ульяна. — Вы, мужики, нас высадите, а потом уж и ступайте, и тебе бы, Кузя, маленько прилечь надо бы…
— Ээ… я только, мать, в форму вхожу, так, Федор?
Внук поддержал деда, а Фрося Ульяну. «Рафик» подрулил широкой улицей к белому, как пароход, пятиэтажному дому, только что без трубы. Кузьма сразу отметил, что поселок чистенький и дома неплохие, должно быть, много в комнатах света — окошки большие. Вот только ни на одном доме нет балконов. «Но и опять же, — сам себе ответил Кузьма, — когда тут рассиживаться на балконах…»
«Рафик» между зелеными клумбами, по прожилкам от большой дороги пробрался к самому подъезду, и шофер остановил машину.
— Ну так что? — посуетился Кузьма. — Вы, Фрося, оставайтесь с женским полком, занимайте тыл, а мы на передовую сбегаем, Александра вам, как тяжелую батарею…
— Папаня, разреши, я тоже с вами.
— Пусть посмотрит, — разрешила Фрося, — мы тут одни управимся.
Кузьма не возражал. Тем временем Александр с Сергеем и Федором снесли вещмешок, чемоданы, проводили женщин и вернулись к автобусу. Но садиться в автобус Сергей не торопился, может, и верно маманя говорит, да и сам Сергей видит — притомился отец. Куда она, стройка, денется, что за спешка такая? Но остановил взгляд на отце и шагнул в автобус.
— Давай, Федор, рассказывай папане и гидом будешь… А ты чего, Александр, давай поближе подсаживайся. — Сергей уступил место у окна. — Приглядись хорошенько, вон река, вон плотина. Река неплохая, «флот» есть, может, соблазнишься, поговорю с начальством, а, братуха? — вдохновился Сергей.
— Только не знаю, приживешься ли нет на этой реке. Да приживешься, а вот племяшам моим тут дела много…
Александр на запальчивость брата только посмеялся, дескать, поглядим, чем тут пахнет…
Стройка понравилась Кузьме. Хорошо работает народ, старательно.
— Понатворили вы тут делов. Сколько тут всего — машин, людей. Ты мне, Сергей, покажи свою работу…
— Хорошо! — Сергей привез Кузьму на экскаватор. В карьере несколько экскаваторов, тесно было от большегрузных машин.
— Ого-го, — позадирал голову Кузьма. — Она что, из гольного железа?.. Больша-ая.
Сергей помахал машинисту. Тот остановил экскаватор. Сергей поднял Кузьму на экскаватор и провел в кабину.
— Погуляй маленько, — сказал Сергей машинисту, а сам сел за рычаги и стал грузить большие самосвалы. Крутнулся вполоборота три раза, и полный четвертак с опупком в кузов.
Работа Сергея вызвала уважение Кузьмы. Ловко сын орудует. Чуть повел рычагом — слушается его машина. Как он прежде вожжой тронул, а Арина, как ласточка, взлетела.
Камень черпает ковш, ровно рожь совком гребет… Чего только человек не изобрел, не придумал.
— А вот реки-то, сын, не надо бы перегораживать, — когда уже сошли с машины, сказал со вздохом Кузьма. — Сколько земли тонет, сколько под воду пускаете. Самую пойму — плодородие топите. Черта ли с этих верхушек голых, которые оставляете. Сколько леса зря гибнет, сын мой. Ты вот мне скажи, — подступает Кузьма к Сергею. — На сколько разольется твое море?
— На сто сорок квадратных километров.
— Во! Ты мне, сынок, переведи их в десятины.
Сергей перевел.
— Четырнадцать тысяч га. Вот сколько, папаня.
— Ну, теперь засей. Скажем, на круг по десять центнеров, сколько хлеба? Что-то сразу и не соображу, сто сорок тысяч, восемьсот сорок тысяч, округляй — миллион пудов хлеба, так? — прикинул Кузьма.
— Так вон ты куда, папаня, гнешь. Так здесь вечная мерзлота, не вырастишь…
— А лес, зверь, лесные дары, все это зальешь водой. Одни вон эти голые вершины останутся. Об этом тоже надо подумать, сын. Как бы потом не пришлось разгораживать эти запруды.
— Но ведь и другое — электричество. И работает за нас, и светит… — слабо возразил Кузьме Сергей. — Экскаватор ведь тоже на электрической энергии.
— Можно реку заставить работать на своем стоке, сколько силы, столько и тяги.
Сергею хотелось обнять костистые плечи отца и не отпускать. Подождать, пока к нему перельется от Сергея сила. Или взять отца на руки и нести до дома.
Дробный стук костыля и палки больно отдавался в душе сына. Из последних тянет папаня, а все о других болеет. Однако Сергей поддерживал разговор и не высказывал отцу своей нежности и жалости.
— Это что, зимой агрегаты простаивать будут? Производство закрывать, так, папаня?
— Можно и так. Присмотреть другую работу или поболе работать летом, не восемь часов, а шестнадцать, скажем. Оно то на то и выйдет, зато по-человечески все будет… На этих миллионных десятинах тоже надо работать…
— Мы об этом как-то не думали…
— А вы подумайте, ничего тут худого нет. Вы же люди, вот и подумайте.
— Есть люди, которые за нас думают, папаня, — сдается Сергей. — Мы что — солдаты.
— А вы сообща подумайте, одни ум хорошо, полтора лучше. По-хозяйски надо вести на земле свое дело. Вместо одной — две гидростанции поставьте, зачем пакостить. На этот период, может быть, и ладно, а потом испохабите землю, вымокнет она, что из нее Федор возьмет или Федора сын, правнук мой. Лес сведете, а в лесе жизнь, сынок. Лес надо беречь пуще глазу, а вы его под корень. Это неверно, что лесина растет двести, триста лет, это она растет на подготовленной почве в тайте, а так и за тысячу лет не вырастишь тайгу. Я сам знавал: на вырубках поднимется дружно молодняк — годов через двадцать — тридцать начинает отмирать и сам себя выбраковывать, сколько сменится поколений, пока опять восстановится тайга. Пальцев не хватит сосчитать. А что из той лесины, которая вновь выросла, на пустыре? Возьми срежь ее — труха. Ни крепости, ни вида. Или ту возьми, что долго в воде мокла. Но это ты и сам знаешь. Фактура у такой, сколько ни теши, как покойник — синяя. Природа знает, что творит на земле, ее не учить надо, а помогать ей. Ты думаешь, вот таким, как теперь, ты сам стал? Нет, Сергей. До тебя еще и я, и мой отец Федор, и его отец — твой прадед — Аверьян, и до Аверьяна Кузьма Аверьянович был, во-он куда корень заглубляется. А как ты думал: извел тайгу, посадил на то место — и на тебе — через двести лет лес, снова тайга — так не бывает. Оставь сейчас Федора без ничего, он опять примется за соху, и опять сколько веков пройдет, чтобы вот этот экскаватор встал здесь.
— Историю, папаня, вспять не повернешь.
— А кто говорит, чтобы ее повертывать? И не надо. Если колесо раскрутилось, то в обратную сторону его редко свихнешь: или ось, или спицы обломаются. Надо разумно направлять колесо, а то ведь оно и самого раздавить может. Ты вот что, Сергей, не прими в обиду, да и говорю не в осуждение, нет. Жизнь, как и смерть, остановить нельзя. Поедем в Кузьминки, поглядим, попроведываем. Уважь, Сергей, отца.