В ожидании счастливой встречи — страница 78 из 120

— Может, папаня, в Крым, к морю теплому — кости на солнышке погреть, здоровье поправить, а?

— А что мне его править, — округлил глаза Кузьма, — оно у меня и так есть. По моему умишку и это не лишку… А что вон там за трубы над серыми зданиями? — когда стали подъезжать к поселку, спросил Кузьма.

— Бетонный завод, за ним и наш дом. Хочешь, папаня, коня купим. Травы тут прорва. Избушку поставим. Зверь есть, рыбалка…

— Можно было бы тут сойти, — опять позаглядывал в окно Кузьма, — в магазин завернуть… Нет, сынок, — когда отпустили машину, ответил Кузьма, — коня мне уже не поднять, на бугры поедем, Сережа. А это что, почта?

Они проходили возле деревянного с крышей, как у петуха гребень, дома.

— Почта.

Кузьма то и дело останавливался, подходили к Сергею мужики, ребята, здоровались за руку с ним, и к Кузьме: «С приездом, папаша!» И Кузьме жали руку — поздравляли, приглашали в гости — Кузьма не знал, как и отвечать. Улучил минуту, спросил Сергея:

— Сколько у тебя, сын, родни — товарищей. Это как же они узнали о моем приезде?

— А тут, папаня, друг про друга все знают…

— Так это что же, если ко всем в гости зайти — года не хватит…

А про себя Кузьма гордо подумал: знает моего сына народ.

— А куда нам, папаня, спешить, нам некуда больше спешить. Вот и погостевай подольше.

Кузьма на это не ответил.

— Смотри, Сергей, все дороги у вас и тротуары бетоном залиты, сколько, должно быть, цементу вложили?..

— Тут, папаня, болото, — потопал ногой Сергей. — Камнем поначалу бутили, потом гравий, бетон, а дома на сваях стоят.

— Все?!

— В основном… А это бассейн.

— Это что, купальня? Ишь чо, — удивился Кузьма. — Речка-то и вправду грязная, пьете-то как?

— Пьем чистую из ручья.

— Н-да…

— А это что за дворец? — показал Кузьма костылем на трехэтажный со стеклянным входом дом.

— Школа, вот детсад.

— Да-а, вижу, по-хозяйски живете, по уму. Это хорошо, что ребятишек не забываете, а для стариков что придумываете?

— Как что, спортивный комплекс, клуб, ресторан…

— Ты слыхал, Александр, спортивный комплекс. Ну, ресторан, это еще куда ни шло, после баньки с веничком…

— А вот с веничком бани нет.

— Как это нет, — округлил глаза Кузьма…

Александра вел Федор, и, пока Сергей вел с Кузьмой разговор, они уже за угол к дому завернули.

— С баней у вас, Сережа, осечка произошла. Надо выправлять это дело. Без бани мужику что без кисета… А я тебя, Сережа, еще давеча хотел спросить, что это за дыра в горе на ваших основных?

— Рабочий тоннель, по нему река пойдет…

— Это что — насквозь горы? Н-да, а поселок весело смотрится, жить можно, — заключил Кузьма.


В Кузьминки Агаповы собрались основательно. Сергей взял отпуск, Фрося — десять дней отгулов. Федор — ушки на макушке — с дедом ехать. Уля от бабушки ни на шаг не отстает. Дед и бабка Федору по душе. Уле и дед нравится, но больше — бабушка, она никуда не торопится.

Дед любопытный, неуемный, просмешник дед, а больше всего себя высмеивает. Не хнычет дед. И на рыбалку готов ехать, и на охоту, но это после бугров он обещает. Обещает и жить у них на стройке вместе с бабушкой. Ей тоже понравилось: солнце, много воздуха, не то что в городе. Кузьма и на бугры берет свой мешок с топором, рубанком и пилкой. Федор будет носить деду мешок и во всем помогать.

— Может быть, придется плот построить, — объясняет дед внуку, — да по реке сплавиться.

Дядя Александр уговаривает деда Кузьму идти от Иркутска на катере вниз по Ангаре. Дед пока не возражает. А на плоту, конечно, интереснее — прав дед Кузьма. Федор — за деда, остальные — за катер.

Из Иркутского авиапорта Кузьма заторопился в речной порт. И Сергей поддержал отца. Александр из порта позвонил в пароходство, и, пока подвезли багаж, катер уже ждал их у причала.

Александр, как человек основательный, еще до отъезда на Колыму обо всем договорился с начальством. И теперь для уточнения времени и места потребовалось буквально пять минут.

— Оперативно, — радовался Кузьма и все объяснял Ульяне, как они поедут. Вспоминая, что было когда-то и что казалось навеки погребенным в памяти под грузом лет. Ан нет, все до мельчайших подробностей их далекого тяжкого пути помнил Кузьма. И Ульяна подивилась и попереживала, как же носит он все это в душе, как же сдюжила душа? И хоть бы раз открылся прежде.

Катер был небольшой, уютный. Кузьма попросил Александра поставить на палубе, в носовой части, скамеечку, и они уселись с Ульяной, как два голубя: оба беленькие-седенькие. Катер отчалил от пристани и набрал ход, через полчаса он подходил к изголовью острова.

— Их как город-то растянулся, — всплеснул руками Кузьма.

Лесистой кедровой гривы не стало, а вот остров не пострадал. Кузьма его хорошо помнил. Он еще тогда глазом стрельнул: как раз против верхнего изголовья острова и тот кедр стоял, со сломленной макушкой.

Кузьма присмотрелся к берегу: память и глаза были как бы и в прошлом и в настоящем. Вот ведь вроде тот и не тот кедр — застит его какое-то строение, дом не дом — башня. Кузьма взволновался до слез. Да он же! Вот он, кедр, ставший памятником няне Клаше.

— Он же! — опять выдохнул Кузьма и велел Александру чалить к высокому, сверкающему, в тенистых пятнах от деревьев берегу.

Поблизости не осталось той могучей гривы леса, но все равно редко, а стояли сосны, березы и тот кедр — оградки не было. Однако не только Кузьма, но и Ульяна узнала то место.

— Я тоже с тобой, Кузя, выйду на берег, поклонюсь няне Клаше.

— А как же, все и пойдем.

И Ульяна схватилась за Кузьму, когда катер похрустел галькой и приткнулся к береговым сходням.

Сергей вынес на берег сумку. Расстелили полотенце, выложили на него из сумки яички, конфеты, бутылку и по рюмочке выпили — помянули няню Клашу честь честью, все как полагается — по русскому обычаю.

Ульяна рассказала про няню Клашу, про долгий путь. Кузьма кивком головы подтверждал ее слова и сам тихо, не нарушая рассказа, вставлял:

— Вот-вот, мать, — показывал он на заломленный кедр, — где вот сидим, — оглаживал он землю, — тут и было, а евон, там, лес валили на плот, вот тут телега с нянькой стояла. — И Кузьма вспомнил о няне Клаше свое, когда еще сам был мальцом, с Федора.

Сергей, Александр, Фрося, Федор не пропустили ни одного слова Кузьмы. Уля, словно почечка к ветке, прижалась к Ульяне и, кажется, совсем не дышала. А Фрося, пока Кузьма набирал в легкие воздуху, со вздохом сказала:

— На маму мою няня Клаша похожа…

— А вот с этого места мы тогда и отчалили. — Кузьма поднялся и пошел поглядеть то место. Прибрали «стол» и потянулись за Кузьмой к берегу.

— Памятник няне Клаше надо поставить, — сказал Федор. Ему няня Клаша показалась родной бабушкой.

— Надо бы, — согласился Кузьма. — Да разве тут на ветру устоит. В душе вашей пусть будет память, и вашим детям пересказывайте… И ты, Федор, запоминай добрые дела, добрых людей.

И опять катер легко и быстро несся по гладкой как стекло ангарской воде, а навстречу взлетали дома, многооконные, многотрубные; сновали моторки, катера, мимо шли пароходы. Но Ульяна видела только свой тогдашний плот, и она снова была на этом плоту, и снова у нее кружилась голова, но уже не от голода, а от старости.

И хотя перед глазами проходили города, под самое небо окна, окна, но Ульяна видела половики, шалаш на плоту, Арину, Афоню, который старательно скреб чугунок, молчаливо преданного Аверьяна. Видела Ульяна стоящего у кормового весла Кузьму, ее Кузьму — сильного, ловкого, устремленного взглядом вдаль. С таким ничего не страшно. Катер уносил ее все дальше и дальше. Ульяна старалась припомнить, где была Сплавная, и не пропустить ее, но крики, выстрелы, Арина заслонили все. И хотя Ульяна дала обет никогда не плакать, она не могла ничего поделать с собой: слезы текли по ее морщинистым щекам. Текли неудержимо, и белые, как выгоревший на солнце, выполосканный дождями, снегами флаг, волосы полоскались на легком ветру. Кузьма нашел руку Ульяны и крепко прижал к своим иссохшим губам…

В этот яркий солнечный день сыновья все узнали о своих родителях. Как они встретились, как убегали, как плыли на плоту, как жили и как любили и любят друг друга.

Поворот за поворотом взлетают крылья крыш. Встают новые дома, заводы, фабрики. Но вот катер как бы обогнал строения, ушел, оторвался от них, втянулся в лесистые берега, а когда вышел на широкий разливистый плес, у Кузьмы екнуло сердце. Он показал рукой на берег:

— Бугры! Кузьминки.

Но где же коса?! Кузьма вскочил. На старой протоке, по пояс в воде, словно черные фонтаны, стояли березы.

— Братское море тут, папаня, подпор, — объяснил Александр.

Бугры словно вросли в землю, уменьшились, но вода их не достала.

— Смотри, Ульяна, Воронья лиственница, — обрадовался Кузьма, и от волнения и радости голос его рвался. — Жива, стоит, а вот куда гнездо девалось?.. Почему нас ворона не встречает? Ульяна, ты видишь, нет гнезда?

— Вижу, Кузя. — Ульяна сквозь пелену слез лишь смутно различала дерево.

— Ты вот здесь, Александр, приткни катер, — показал костылем Кузьма.

Катер причалил. Кузьма первым сошел на кузьминскую землю.

— Надо же, даже море не смогло затопить Кузьминки, — сказала Ульяна.

Кузьма вскарабкался на бугор и припал к земле. А потом встал, отбросил костыли и пошел, как будто у него и не было протеза. Шел ровно, твердо. Шел к бане. Серые птицы срывались с берега и падали рядом в спелую траву. Кузьма подходил, и птицы, подпрыгивая, садились тут же. Клин ярицы теперь зарос травой и был весь вышит незабудками.

Кузьма подошел к бане, оглянулся и на минуту увидел свой дом, ограду, Аверьяна, Афоню, детей своих, Арину, соседей и услышал, как трещат и пылают бревна.

Кузьма взялся за Аринину подкову, он сам ее прибил когда-то на счастье, и дернул на себя дверь. Он словно открыл эту дверь в забытое…

Ульяна оглядела бугры, дали, все было так же, как тогда, когда они только пристали к берегу, ничего не изменилось, и все же все поменялось.