В ожидании счастливой встречи — страница 82 из 120

— Понятно, — выдохнул Иван Иванович и прилип к стеклу.

Куда ни поглядишь, всюду торчали белые головы сопок. И сколько ни ехали, все было удручающе однообразным, ни одной сколько-нибудь подходящей долины не встретилось. Так они доехали до двадцать третьего километра. Здесь Фомичев велел остановиться.

Иван Иванович забегал вдоль дороги, пытаясь выбраться на обочину, но утонул в снегу. Куда ни сунься — снег по горло.

— Эх, зря не взял лыжи у Зои, — пошебутился Иван Иванович, — сбегал бы в распадок, а сейчас посмотрю поселок, — и он заспешил к дому с высоким крыльцом.

— Да куда, — придержал его Федор, — после вчерашнего-то вечера разве что на руки и на ноги по паре.

Федор набросил телогрейку на радиатор и залез в машину.

Фомичев жадно всматривался в неширокий распадок и все дальше отходил от машины, все надеялся, что вот-вот раздвинутся, раздадутся, расступятся сопки, и он увидит широкую желанную долину. Но сколько он ни шел, сколько ни всматривался по обе стороны дороги, видел одно и то же: неширокая пойма с голубым ярким льдом, вмороженные заснеженные тополя вдоль речки. Но и сквозь снег уже угадывалось, что бродит в тополях неукротимая сила, только и ждет, когда вскроются речки, чтобы взорвать изнутри, как выстрелить, голубыми почками. И зальет ветки прозрачной зеленью. Каждая сухая теперь веточка побагровеет от натуги, нальется соком, и потечет по распадку уже не коричневая, а бледно-зеленая, с горьковатым запахом звень.

Фомичеву нравится здесь, — если бы стесать вон ту сопку, можно было бы и втиснуться в этот распадок.

Иван Иванович вернулся из поселка, когда Фомичев вытряхивал из ботинок снег.

— Дорожники живут, — отдышавшись, сказал Иван Иванович и показал на поселок, и Фомичев проследил за его рукой. — Баня есть, и человек двадцать можно распихать по квартирам, а где двадцать, там и сорок. Речка только с виду широкая, это наледь блестит. Говорят, в иную зиму промерзает до дна, льдом берется. Льдом и питаются. За речкой земля совхозная, собираются свинокомплекс строить…

Ближе к дороге стояли два с облупленной штукатуркой дома, они тесно жались один к другому, казалось, между ними и пальца не просунешь. Одной стороной дома утопали в тени, другой, как испуганные выстрелом снежные бараны, к ним жались другие домишки. А мимо одна за другой проносились тяжелые дорожные машины, и вдоль трассы стояла пропахшая бензином сизо-серая изморозь. «Ад кромешный, — подумал Фомичев, — прав Иван Иванович, когда говорил, что тут задохнешься».

Но ему нужно было свое мнение опробовать на слух. И не столько Шустрову, сколько себе Фомичев стал доказывать непригодность этого поселка для базы. Они стояли у обочины дороги.

— Вот ты говоришь, — Фомичев дотронулся до Ивана Ивановича, — плотину ставить.

Иван Иванович даже рот открыл от удивления. Он не помнил, чтобы говорил это, но всего не упомнишь, и сейчас он нашелся:

— Ну, допустим. А сколько отберем суши? Что, тесать гору? А когда базу строить?

— Да-а, а чем еще тесать? — протянул Фомичев и пошел к машине. А Иван Иванович еще стоял над речкой, которая с маху проваливалась в расщелину гор.

— Эта холера в половодье, поди, бьет, как из брандспойта. Может быть, перехватить ее в самой горловине ущелья. А… — махнул он рукой, — только и будешь заниматься этой водой, — и тоже пошел к машине, где его уже ждал Фомичев.

— Ладно, садись, поглядим, что там дальше.

За ветровым стеклом все так же маячили оплывшие снегом сопки. Резали ущелья гор жилистые, взбившиеся наледью ручьи. По склонам сопок чернели пни.

Владимир Николаевич порывался несколько раз остановить машину, но, вглядевшись, снова торопил Федора: «Давай, давай, ничего не вижу подходящего». Ему казалось, что вот за тем поворотом должна обязательно быть желанная долина. Но поворот за поворотом, а сопки то немного отступали от дороги, то жались к ней. Устали глаза от напряжения. И Фомичев, и Иван Иванович всякую надежду потеряли, а подходящего места все не встретилось. Тревожило и то, что все дальше и дальше уводило их от города.

— Будет плечо ничего себе, — сокрушался Иван Иванович.

Он ждал другого поворота, ждал и надеялся. В жизни так: кто ждет, тот найдет, но когда и где…

— Скажи, Федя, если бы мы задумали поставить нашу перевалочную базу подальше от дороги, вот за той сопкой, с чего бы ты начал стройку?

— С Дворца бракосочетаний, Владимир Николаевич.

Фомичев пристально посмотрел на Федора, потом перевел взгляд на Ивана Ивановича.

— Правильно, Федя, мыслишь, по-государственному. Другой бы принялся отсыпать дорогу — ставить мосты, а ты в корень смотришь, хотя хорошее дело браком не назовешь.

Иван Иванович подавил вздох:

— Катя меня отговаривала, не отпускала, как чувствовала — похлебаем мы тут мурцовки.

Иван Иванович прильнул к окну. Изобретательность Федора выручила. Стекла не замерзали. Вроде дело-то нехитрое: посадил на пластилин снаружи стекло, получились двойные рамы. Смотри, вся трасса перед тобой.

Солнце, взобравшись на самую макушку сопки, нервно трепыхалось, боясь снова свалиться за сопку. «Вот так и наша жизнь, — подумал Иван Иванович, — трепыхаешься-трепыхаешься — не удержишься и полетишь ко всем чертям, не поднимешься, не посветишь. Фомичеву, тому что, еще молодой, на подъеме, ему только и взлетать. И это хорошо, что он, как молодой орел, набирает высоту для полета. Острым взором осматривает землю, и можно быть спокойным за судьбу этой земли, потому что знаешь, на кого оставил. Было время, я тоже любил полет, да слаб на крыло стал. — Иван Иванович поерзал на сиденье. — Был… да сплыл. Теперь только и нужен, чтобы плечо подставить».

А впрочем, чего терзаться-то? Жизнь он прожил хорошую, честную. Не в чем себя упрекнуть. Войну прошел солдатом и сейчас как солдат на передовой — не знает, что надет, как будет дальше, но готов стоять до конца, разделить с Фомичевым все неполадки, накладки, выговоры, что неизбежны в новом деле. Ведь редко слава сопутствовала первопроходцам. Да и можно ли мыслить о другой жизни? Как и Фомичева, обжигала тревога за колонну. Куда придет, где обогреется, где разместится народ?

Федор резко остановил газик. Иван Иванович торкнулся в спину Фомичева.

— Уснул, что ли? — обернулся Фомичев.

— Да так, задумался.

Вышли из машины. Осмотрелись. Мимо стремительно пробегали машины, и, несмотря на сильный мороз, в воздухе звенела тяжелая снежно-песчаная пыль. Трасса была голая. Колеса собрали и унесли с нее снег. В бесцветном небе клочками черной шерсти висело воронье. Иван Иванович поглядел на птиц.

Где-то, должно быть, свалка?

Но перед глазами выросла труба. Иван Иванович из-под ладони стал всматриваться: домишки еле угадывались. Лес вытягивался темной полосою и одним концом доставал спуск высоких сопок, другим — упирался в белую проплешину мари. За ней черным пятном виднелся то ли бугор, то ли какое-то строение. Иван Иванович никак не мог разобрать. А еще дальше, на горизонте, висела туча с причудливыми краями. Ого как раскинулась матушка-степь. Почему-то эту объемную котловину с черной высокой трубой Иван Иванович назвал степью.

— Не завод ли дымит? — присмотрелся Фомичев. — Любопытно! Ну-ка, Федор, подкати еще.

Поспешно сели в газик, будто спасаясь от погони, и газик рванул.

Дорога вначале увела в сторону, но вот обогнула равнину, заснеженную, гладкую, без единого кустика — по-видимому, озеро, и пошла к поселку. Газик выбежал на мост, настил моста грохотнул пустой бочкой, и за мостом сразу встали великолепные тополя, могучие лиственницы, а за ними и домишки и труба.

— То, что надо, — не удержался Фомичев, — это же твоя Швейцария, Иван!

— Швейцария-кошмария, — отозвался Иван Иванович.

Газик проскочил трубу, и тут дорога оборвалась. Иван Иванович с силой распахнул дверцу и встал около колеса, Фомичев уже стоял у кромки.

— Ты только, Иван, погляди, какая перспектива открывается, и река вот, можно сказать, под нами, — он топнул.

— Расстояньице, милый мой, учитываешь? Его вышибли из города к черту на кулички, а он рад…

— Да не ворчи ты, — миролюбиво сказал Фомичев. — Зато и аэродром под носом.

— Федор, на спидометре-то сколько набрякало?

— От Магадана, что ли?

— Нет, от Луны, — завелся Иван Иванович.

— Спросить нельзя, — обиделся Федор. — Ну сорок семь, вот-вот сорок восемь. То тут остановись, то там постой, я бы давно вас притартал.

— А я разве к этому?

— Тогда не понимаю.

— А что тут не понимать, все пятьдесят, — начал Иван Иванович известный только ему одному подсчет. — Сколько берет на борт морской сухогруз? — дотронулся Иван Иванович до плеча Фомичева.

— Смотря какой, — уклончиво ответил тот.

— Ну, скажем, усредненно.

— Тысячу тонн.

— Ага, тысячу — не знаешь, — как бы обрадовался Иван Иванович. — Тысячу на пятьдесят, пятьдесят тысяч тонно-километров — так? Так! Сколько надо транспорта на этом плече? Теперь улавливаете?

— Но это и коту ясно, — съязвил Фомичев. — А что ты этим хочешь сказать? Сам смотрел — где ближе?.. Бульдозером ведь не сровняешь эти горы. Нет такого бульдозера, — начал уже сердиться Фомичев.

«Зацепило, — в душе ликовал Иван Иванович. Он еще втайне надеялся, что Фомичев поглядит-поглядит да и повернет доказывать начальству и отвоюет место в черте города. — Перевалочная база в городе, где и магазины, и столовые, и больницы, и школы, и театры. А здесь все надо начинать с нуля. Сколько транспорта потребуется на пятьдесят километров? Тысячу тонно-километров. Какая оборачиваемость, с какой интенсивностью можно выгружать? А еще если учесть не тысячи тонн грузов, а миллионы, когда простой только одного теплохода на рейде может раздеть стройку: на штрафы стройка и будет работать. Есть о чем подумать».

— Твоя математическая способность хороша в сочетании с природой, — как бы подвел черту под спором Фомичев.

— А место тут коренное, — вдруг как-то легко отказался от цифр Иван Иванович, — и мне даже нравится. — Простор, лес, тишина захватили и его, и показалось, что легче на этом пустыре поселок выстроить, чем на ковре топтаться и клянчить.