— Где его добудешь, мы уже рыскали — треногой поднимем.
Фомичев только сейчас увидел над обшивкой экскаватора и трубчатую стойку.
«Вот же, — восхитился он, — голь на выдумку горазда. — И уже облегченно подумал: — Не я их, они меня вдохновляют».
Весна в Уптар, на строительную площадку, пришла неожиданно. Прорвало ее как плотину, захлестнуло землю низкой мокрой тучей, и сник отяжелевший снег. Неистово закричали перелетные гуси, заголосили ручьи, и тут же зазвенел крупный бусый комар. Развернулась сырая земля. И строители тогда поняли, что перевал-базу они посадили на болото. Сколько ни сыпали грунта, все вбирала ненасытная трясина. В одном месте земля проваливалась, в другом — вспучивалась. Бульдозер и тот с трудом пробирался к поселку строителей. «Вот почему, — схватился за голову Фомичев, — эти места не застроены. А местные жители? — Фомичев терялся в догадках. — Почему они помалкивали, не сказали, что здесь болото. Неужели не нашлось ни одного человека?» Но когда выяснил, то оказалось, что у местного населения, во-первых, и нужды не было расстраивать свой поселок, так как строительных материалов во всей округе днем с огнем не найдешь, а во-вторых, до этих болот, собственно, никому и дела не было. За голубицей или жимолостью сюда ходили, да и то по ручью. Никому и в голову не приходило поднять метровой толщины мшистый ковер и заглянуть, что под ним, и не знали про болота. Теперь только стало ясно, что, прежде чем застраивать поселок, надо снять растительный слой — торф, а это, по скромным подсчетам, миллион кубов вскрыши. А потом столько же завезти камня, гравия на подсыпки. Посадить дома на свайные фундаменты? Тут нужны бетонный завод, арматурный цех — цемент, металл, необходимые согласования, привязки и т. д.
Фомичев не стал ждать указаний. Он подключил свой техотдел, группу рабочего проектирования Ленгидропроекта. Обсчитал трудозатраты обоих вариантов, потребное количество техники, материалов. Уложил в чемодан чертежи, упаковал в объемистые папки расчеты и вылетел в Москву. Он пожалел, что не вовремя отослал Ивана Ивановича на створ будущей ГЭС осваивать, обживать берега Колымы на основных сооружениях. Вот бы оставить его за себя, и душа была бы на месте.
И стройка притухла, не хотелось, как говорится, толочь воду в ступе. Трясина вбирала в себя и топила не только гравий, камень бутовый, но и надежды.
Но до Фомичева доходили слухи, что Шустров уже вовсю шустрит на основных сооружениях, въелся в работу. Сам Иван Иванович с оказией передавал Фомичеву о делах и подпускал лирики. «Небо синее вокруг, горы синие, даже речка Колыма в синем инее — девушка одна сочинила», — писал Иван Иванович. Вот уже и девушка. Ну Иван, ну игривый. Давно его в таком качестве не видел Фомичев.
В Уптаре все так же однозвучно и уныло зудел комар, но с каждым днем набирала силу скупая северная природа. Лопались на тополях медовые почки, вилась веселая неугомонная зелень, буйным разноцветьем полыхала самая ранняя горькая и сладкая ягода жимолость. Зазеленели перелески, лиственница шла в мягкую ласковую кисточку. Весенняя река, и белые сопки, и черные леса, и ослепительные склоны гор, и черные ленты дорог, в люди — все было в добром согласии. Егор Акимович Жильцов со своими ребятами из трех экскаваторов собрал второй. И в этот день как по заказу Егор Акимович получил посылку. Он принес полкуля материковской картошки, поставил около наковальни и сказал: «Запустим экскаватор — отметим печеной картошкой».
Работа, что называется, спорилась. Парни успели еще завести экскаватор, подергали на холостом ходу рычаги — опробовали, быстро прибрали инструмент. Иван взвалил на плечо мешок, Валерий взял лопату, и все двинулись за ручей на лужайку. Выбрали подходящее место, натаскали сушняка, запалили костер. И когда угли нагорели, Валерий взялся за лопату, она тут же отозвалась звоном — лопату не пускало. Сколько ни пробовали копать, подо мхом в десять сантиметров камень.
— Дело, братцы, пахнет пряниками, — прикинул сообразительный Валерий. — Егор Акимович, пошевели мозгой!
— А чего тут раздумывать. Вон сколько места, — развел руками Егор Акимович. — Кто пойдет звать, не забудьте ведро принести.
Сбегали в Пионерный поселок, пригласили начальство на место «происшествия». Пришли главный инженер Яшкин, секретарь парткома Сазонова, из техотдела Милентьев. Бегал за ними Петро Брагин, он принес и ведро. Егор Акимов сунул в ведро нос — соляркой не пахнет. Набил ведро картошкой, разгреб золу, прикрыл ведро газетой, чтобы не высыпалась картошка, и опрокинул ведро кверху дном, пригреб его золой, сверху разжег костер.
— Ну вот, время берет свое, человек иногда прихватывает чужое, — поднимаясь с колен, сказал Жильцов.
— Ну так, хвастайтесь, Егор Акимович, археологическими раскопками, — сказала Сазонова, наблюдавшая за основательной работой Жильцова. Сама подумала: «Какой большой, вроде бы неуклюжий, а как ловко управился с картошкой. Можно подумать — всю жизнь только и делает, что картошку печет».
— Хвастаться будем, — Егор Акимович посмотрел на свои золотые, — минут через сорок, — и он скосил глаз на костер.
— За этим и звали? Прелестно. Сто лет «печенку» не ела, помнится, студенткой…
— Присаживайтесь к огоньку. — Жильцов снял куртку и разбросил на мох: — Прошу! А вы, Игорь, — Жильцов взял из рук Валерия лопату и передал Милентьеву, — нагуляйте-ка аппетит.
— Это можно. — Милентьев взял лопату, засучил рукава и с силой ударил в мох. И лопата тут же отозвалась звоном. — Стоп, стоп. — Милентьев упал перед лопатой на колени, протер толстые стекла очков и стал руками срывать мох и словно дорогую находку поднял камень величиной с картофелину. Не удержался и Яшкин и тоже стал разрывать мох.
— Ну вот, чтобы ничего не делать самому, требуется дьявольская изобретательность, — посматривая, как увлеченно Милентьев ищет в земле камни, сказал Егор Акимович. — А вы, ребята, мойте руки. — Он достал из кармана газету, мешочек с солью.
Парни как по команде бросились к ручью. Сазонова еще заметила, как Котов многозначительно глянул на Егора, на нее и побежал, обгоняя всех. Пока парни терли песком и прошлогодней травой руки, Егор Акимович прутиком из-под ведра выколупнул румяную с пригаринкой картофелину, перебросил ее с руки на руку, постудил, положил на газету.
— Разговляйтесь, Татьяна Сергеевна.
Сазоновой видно было сквозь деревья, как блестит ручей, слышно, как плещутся парни, как вкусно пахнет «печенка». К костру подошли Яшкин и Милентьев. Егор Акимович разгреб костер и, помогая лопатой, ловко подхватил ведро и вытряхнул картошку на газету. Румяные клубни, словно цыплята, побежали по газете.
— Ловите, ловите жар-птицу.
Милентьев поймал картофелину, подбежали с ручья монтажники, расхватали картошку, и все уселись в тесный круг.
Милентьев потер очки, посыпал солью рассыпчатую белую картошину, поднял ее над головой.
— За прекрасное место, за новую строительную площадку, и все это возможным сделала наша замечательная картошка.
— Ура! Ур-ра! — крикнула дружная компания…
Егор Акимович набил картошкой второе ведро.
По дороге в поселок Яшкин внес предложение послать Фомичеву телеграмму… Ответ не заставил долго ждать. И был он лаконичен до предела: «Вопрос выемки торфов согласован. Стройте на подсыпках. Прекратите заниматься самодеятельностью. Фомичев». И эта «резолюция» была вполне закономерна. Все понимали, чего стоило Фомичеву защитить проект по выемке торфов и обратной засыпке. И когда вопрос уже решен и еще не высохли чернила от подписей под проектом, надо идти на попятную, отрабатывать задний ход. Это, мягко говоря, несерьезно. Тем более новое предложение не подкреплено ни техническими данными, ни инженерными выкладками, ни убедительными аргументами. Поэтому Сазонова предложила свой план: как только приедет Фомичев, «подсунуть» ему новую площадку, и пусть он сам примет решение. Характер Фомичева она знала хорошо.
Через пять дней Фомичев вернулся с утвержденным проектом. А два месяца назад попала стройка в Директивы съезда. Гидростроителям была обещана техника. Огорчало болото.
— Но куда мы лезем?
Фомичев не мог примириться с болотом. Сазонова заметила, что раз проект утвержден, то тут уж ничего не попишешь. Фомичев при ее словах недовольно поморщился.
— Мостить рублями эту гать тоже не дело. Была бы площадка, можно было бы бросить эту прорву. Глаза бы не глядели, как бульдозер по самую трубу зарывается в трясине. — Фомичев хотел напомнить о телеграмме и расспросить о площадке, но раз при этих словах они промолчали, значит, нет площадки и не стоит людей дергать.
И в этот же день, девятого мая, в День Победы, — и день-то выдался сияющий — собрались все вновь на поляне у стремительного студеного ручья. На буграх топорщилась вишневая прошлогодняя брусника, дымила синевой северная карликовая березка. Легко и глубоко дышалось настоянным на почках и на снегу воздухом. Владимир Николаевич в кремовой безрукавке блаженствовал.
— Теперь ни за что не поеду в Москву. Смотрите, какой прекрасный лес, а воздух — разве сравнишь с московским.
Пока Фомичев восторгался природой, после московской запарки, Сазонова расстелила на мху белоснежную скатерть. Яшкин раскрывал банки с зеленым горошком, с красным перцем, колбасным фаршем, печенью трески, морской капустой, банки, банки, банки… Милентьев вынул из рюкзака пару бутылок шампанского и поставил охлаждать в говорливый, холодный до ломоты в руках ручей.
— Вот бы где построить поселок, великое место, — не переставал восхищаться Фомичев.
— Это только сверху, а копни… — подзадоривала его Сазонова.
— А что, давайте попробуем покопаем…
Откуда-то взялась и лопата. Фомичев поплевал на руки и принялся за работу.
— Видали! — крикнул он, подсекая и скатывая рулон дерна, под которым лежал гравий.
Фомичев смахнул рукой со лба пот.
— Товарищи, да это клад, честное слово. — И он взялся копать землю то в одном, то в другом месте. Наконе