Некоторое время он еще сидел, тупо уставившись на письмо. Сколько прошло времени, он не знал. В окнах уже загустел настой ночи. От мороза потрескивали стекла. А он все сидел и не мог оторваться от белого клочка бумаги. Письмо еще некоторое время отбеливало и наконец слилось в темноте со столом. А Владимир Николаевич видел каждую букву — особенно слово «недопустимо», которое и в темноте светилось красным, как стоп-сигнал, — но не мог вникнуть до конца в смысл. Ему казалось, что смысл слов был заключен в какую-то непроницаемую оболочку. «Ну, хорошо, — старался быть предельно объективным Фомичев, — в конце концов, предположим, все в этом письме правильно. В институте люди тоже отвечают за свои дела и слова. Специалисты, ученые, авторитеты, а кто он, он, Фомичев? Кто? Молодой начальник стройки, зеленая поросль. Ни званий, ни степеней. Через край берет. Мостов ведь никогда не строил. И в Ленинграде с глазу на глаз шел об этом разговор. Но ведь я, — и мысли Фомичева вдруг резко повернули на защиту своей идеи, — я ведь предлагаю схему монтажа, основу, на которую при монтаже обопрется мост, а не сам мост. Гидротехническое решение — это уже моя епархия».
Фомичев встал, зажег свет, вроде бы и не было ночи.
— Извините, но это мое, я даю основу. Мне нужен мост, — продолжал уже вслух доказывать Фомичев пустым стульям. — Вот же расчеты. — Фомичев поднял увесистую папку и хлопнул ею по столу. Глухой звук отрезвил. И он удивился: «С собой разговариваю, истерику закатываю. Ну, дела-а». Он сжал папку тонкими цепкими пальцами и уронил голову на стол, посидел так. «Нет, не время киснуть». Владимир Николаевич сел поудобнее в кресло и нажал кнопку. Никто не отозвался. «Где же Галя?» Фомичев глянул на часы — ого, скоро петухи запоют. Он снова посмотрел на письмо, но уже как на вещь, совершенно ненужную, надоевшую. Бухающее в ушах слово «недопустимо» потухло, выветрилось, исчезло. Он стоя закурил. В дверь постучали, на пороге остановился Милентьев.
— Вижу, огонек, дай, думаю, зайду.
— Заходи, заходи.
— Не поздно?
— Раз уж тоже полуночничаешь, проходи, садись.
Милентьев бесшумно переставил стул, подсел ближе.
— Читал. Извините, на совещании не мог быть, а письмо внимательно прочел.
— Знаю причину, но речь не об этом. Вот письмо. Этот вопрос мне надо бы решить с Евгением Романовичем, но так уж вышло. — Фомичев придвинул к себе письмо, написал несколько слов и протянул письмо Милентьеву.
Игорь Александрович сквозь толстые стекла очков прочитал резолюцию: «И. А. Милентьеву хорошо продумать, просчитать отсыпку, предусмотреть после монтажа моста разбор насыпи без взрывных работ. Фомичев». Начальник техотдела встал со стула, снял очки, близоруко поднес их к самому носу и долго пальцами протирал стекла. А потом словно подрубленный сел.
— Зачем вы так, — негромко сказал он, — я и так с вами.
— Это тебе охранная грамота, — улыбнулся Фомичев. — Ведь и тебя в покое не оставят — ни сейчас, ни потом. Чего доброго, нагрянут гости… Желаю удачи, завтра начинаем, вернее, уже сегодня.
— Завтра? Сегодня? Я не ослышался? — переспросил Игорь Александрович. Милентьев хорошо знал своего начальника, его решительность, умение мыслить масштабно, прогнозировать будущее, но чтобы вот так сразу и за такое дело взяться, не укладывалось.
Владимир Николаевич уловил замешательство своего «технаря», весело спросил:
— Что-нибудь неясно, Игорь Александрович?
— Да вроде бы все, — замялся Милентьев, — если не считать уточнений.
— Говори.
Игорь Александрович придвинулся к столу и попросил лист бумаги. Фомичев подал. Начальник техотдела щелкнул шариковой ручкой, обозначил Колыму, контуры плотины — насыпь и с левого на правый берег заштриховал половину русла реки, как раз до центральной опоры, на которую должна стать половинка моста, и подвинул чертеж Фомичеву.
— Язык инженера — чертеж, — принимая рисунок, сказал Владимир Николаевич, скользнув по нему взглядом. — Да, да, проектировщики больше всего этого и боятся, — он ткнул пальцем в насыпь. — Именно этого, ты прав, Игорь, — перешел на «ты» начальник стройки. — Если только пересыпать половину русла, как ты предлагаешь, моста не будет. Не будет моста, Игорь Александрович. Будет ровно одна его половина, ни больше ни меньше, а кому это надо? Стройке нужен мост. Полноценный, полновесный мост. Возить грузы, ездить по мосту. Ходить на свидание, в конце концов. Мы перекрываем все русло. — Владимир Николаевич схватил карандаш и стал густо затушевывать другую половину русла и под самым берегом еще яростнее нажал на карандаш. Жало карандаша хрустнуло и пулькой отскочило, завертелось на полировке стола.
— Мост должен стоять. Нам на это отпущена самой природой зимняя спина реки, точнее, оставшиеся четыре месяца, и ни дня больше.
— А если не успеем разобрать плотину?
— Как это не успеем? Такого не может быть. Такого не допустим.
Милентьеву показалось, что Фомичев даже побледнел.
— Мы же должны иметь надежный тыл, — упрямо сказал «технарь». — Повесим половину моста, время останется, вытащим подсыпку и переместим ее на вторую половину реки, откроем паводку полрусла, на всякий случай… И накинем вторую часть моста.
— Пойми, Игорь, — со вздохом сказал Фомичев, — пока мы будем вытаскивать из-под первой половины моста грунт и пересыпать его, монтажники будут стоять. Потеряем время для монтажа. А потом монтажники не успеют наверстать упущенное. При такой постановке дела, я еще раз повторяю, моста не будет и работа пропадет. Я ведь доказывал это в Ленинграде, но там меня согнули и слушать не захотели. Вернее, слушали, но не слышали. — Фомичев поднялся со стула. — Там просто не учли, не знают наших людей, нашего коллектива, народ наш, а я уже четверть века с этими людьми и знаю, знаю, Игорь. Тут меня никто не согнет, не сломит. Сомневаешься? — он оборвал себя на полуслове. — Скажи… Не стесняйся.
Теперь Милентьев улыбнулся.
— После взрыва-то, Владимир Николаевич, придется студить грунт. А то завезем «теплый», смерзнется плотина.
— А я спорю? Я разве против этого? С тринадцатого карьера можно брать камень, хороший, крупный, мелкой фракции почти нет, не будет смерзаться. Пока грузим, везем, сгружаем, остывать будет.
— Можно поговорить с экскаваторщиками, — добавил Милентьев, — пусть лопатят.
— Можно, пусть перед погрузкой и лопатят. Мало экскаватора — два загоним, три…
— Я об этом думал, — поддержал Милентьев.
Фомичев с Милентьевым засиделись, и уже все, казалось, было обговорено, решено, и тут, как бы между прочим, Игорь Милентьев заметил:
— Не знаю только, кто будет монтировать мост?.. — Фомичев промолчал. Милентьев продолжил: — Специализированные организации отказались — письма есть. Нет подрядчика. Да и моста, Владимир Николаевич, пока нет.
— На заводе мост. Это проблема, — совсем по-домашнему откликнулся начальник стройки. — Через всю Россию придется тащить этот мост. По железной дороге — куда ни шло, перевезем: двумя морями до Магадана — как-нибудь приплавим; а вот от Магадана, этой, будь она неладна, знаменитой Колымской трассой — пятьсот верст, тут придется попыхтеть. Комсомол, молодежь подключим… Ты давай, Игорь, раскручивай, запускай проект… Я сегодня что-то устал, да и немудрено: ночь ведь просидели, и вчера я с Москвой ночью говорил — слышимость ни к черту. — Фомичев поднялся, поднялся и Игорь. Они еще постояли, Фомичев вернулся, выключил свет.
Зима на севере надоедливая. Куда ни посмотришь, куда ни кинешь глаз — белое безмолвие. Снег, снег, с ума можно сойти. И сошел бы, но вот к середине зимы по щербатой гриве горы скатывается солнце и падает за отполированный ветрами голец. И тогда снег притухает, а в распадках и вовсе гаснет и только поблескивает на самых дальних вершинах. И пока солнце будет огибать голец, снег замрет, набирая черноту, пропитываясь ею. И так до тех пор, пока солнце не вылупится из-за другого плеча гольца. Вот тогда и ударят радугой, вспыхнут ослепительным расцветьем снега, хлынут горячие ветры и погонят по склонам эти снега, белой пеной забурлят распадки. И будет яриться на Колыме высокий весенний паводок. Все это будет, а пока застыла Колыма, замерла, притаилась под глянцевой пленкой льда, будто ее и вовсе нет на Больших порогах.
Хмурые, высотой в полнеба сопки теснее сжимают реку, черная туча зацепилась за гольцы и сомкнула небосвод, и темно от нее как в туннеле, и близко кажутся берега, вот-вот сомкнутся, рукой дотянуться можно, а подойдешь к прорану — от берегов лед стелется, а посредине открытой раной пульсирует незамерзающий перекат. Только ниже под перекатом сомкнулся лед.
Попробуй перейди Колыму по тонкому льду, а он и заноет, треснет, как оконное стекло, прострелят лучи по глянцу. Храбрец походит, походит под бережком, постучит, наделает колом дырок во льду, река словно сквозь зубы почиркает в них воду — предупредит. Ходок промочит валенки и, прилипая ногами, заспешит к окатышам на берег. Посидят мужики, покурят — и по домам. А завтра найдется смельчак, поперек реки навострится; крадется, крадется, смотришь, и перебежит с одного берега на другой. Так поодиночке и попадали на основные сооружения механизаторы-строители.
А через день-два устоится лед и потянутся от автобусов цепочки строителей через Колыму. Еще через неделю проскочит «ЗИЛок» с бетоном. Спустя месяц по всей реке задымят «БелАЗы», «КрАЗы», тягачи санями и телегами повезут строительный материал, оживет котлован. Работают строители, спешат, а сами все поглядывают на гору, из-за которой должно показаться солнце. И чем ближе к весне, к паводку, тем тревожнее будет на том берегу, на основных сооружениях.
Торопливо бегут, мягко и неприметно для слуха и словно на заячьих лапах дни за днями, день да ночь — сутки прочь. И в сумятице, торопливости этих дней время бесшумно, тихо, словно охотник за зверем, застает тебя врасплох. Так подступил и свалился словно снег на голову гидростроителей проект на постройку моста через Колыму. А все, казалось, шло по намеченному годами пути. Как считали строители, где-то там, на материке, специализированные мостостроительные о