рганизации разработали проекты, заготовили металлоконструкции и в один прекрасный день объявятся на реке Колыме. Трудовой порыв — и перекинут через Колыму мост, и получай, гидростроители, завози оборудование, трансформаторы, монтируй агрегаты и пускай гидростанцию в установленные правительством сроки. И казалось, жизнь моста скрывалась где-то тут, рядом, за поворотом, и строители ждали и надеялись: не сегодня завтра покажется груженый автопоезд с металлоконструкциями, всевозможными приспособлениями для возведения моста. Но автопоезд все не шел и не шел. Проглядели все глаза и стали уже терять надежду. И вот когда осталось считанное время, меньше двух лет, до пуска гидростанции, первых ее агрегатов, строителям выдали проект на постройку моста и сказали: стройте сами.
Строители забили тревогу. По проекту мост должен ползти с одного берега на другой восемнадцать месяцев. Даже с крепкими нервами люди впадали в отчаяние.
Фомичев гулко ходил по кабинету, то и дело задевая палас негнувшимися ногами. Он, казалось, с усилием отбросил какую-то мысль и наконец остановился перед Милентьевым, облизывая языком пересохшие губы.
— Мы отказываемся возводить мост на пилонах — методом надвижки. Заменим надвижку плотиной и на ней соберем мост. Ступай к себе отдохни, завтра поговорим.
Милентьев уловил мысль Фомичева, и река перед ним обнажилась, он увидел дно, лед, плотину и мост на этой насыпи.
— Зачем завтра, можно сегодня поговорить, — с заметной дрожью в голосе возразил Милентьев.
— Хорошо! — согласился Фомичев и снова заходил из угла в угол. И Милентьев глазами следил за Фомичевым, но уже заинтересованно. И ждал, и снова возвращалась потерянная надежда. Фомичев в очередной раз уже было прошел мимо Милентьева, но тут же резко вернулся и, как бы продолжая спорить или мыслить вслух, с нажимом сказал: — Как только мост обопрется на опорные быки, тут же убрать насыпь. Всю эту работу я рассчитываю осилить за четыре месяца, до паводков, вместо восемнадцати. — От его острого лица на секунду отхлынула кровь, и оно стало прозрачно-бледным. — Садись, — он ткнул пальцем на стул, хотя Милентьев и так сидел. — Будем разрабатывать проект по установке моста.
Милентьев встал, но почувствовал, что пол уходит из-под ног, снова опустился на стул. Фомичев не заметил, что Милентьеву плохо, продолжал свое:
— Войдем со своим предложением в проектную организацию. Придется, Игорь Александрович, не поспать, весь свой отдел настропали, — и взял сигарету.
— Мне можно идти? — спросил Милентьев и встал.
Фомичев видел, как Милентьев непослушными ногами шел к двери, и подумал: «Надо бы мужика не за проект усаживать, а на недельку отпустить на охоту, пусть бы с ружьишком побродил или посидел бы на свежем воздухе, окуней из лунки подергал на озере».
Фомичев подровнял около стола стулья, вытряхнул в урну пепельницу.
«Ну да ладно, — успокоил он себя, — отстрадуемся — на месяц отпущу его на волю, пусть хоть рыбачит, хоть на лыжах катается — не буду трогать».
Фомичев взял со стола пепельницу, потушил свет и сел в глубокое мягкое кресло. Огонек сигареты вздрагивал, светился, многоступенчато отражаясь в черно-синем оконном проеме.
Работа над проектом моста захватила не только Фомичева и технический отдел, подключились и производственники, плановики, и даже бухгалтерия. Все управление строительством крутило арифмометры, бряцало счетами, рисовало, чертило. Ездили на карьеры, смотрели грунт, долбили на реке лед. Измеряли, изучали. Наконец проект осилили. Снесли все бумаги в кабинет Фомичеву, на большом столе разложили. Отобрали нужное. Запечатали свои расчеты в большой из плотной коричневой бумаги пакет, залили сургучом, поставили гербовые печати по углам и одну печать посередине и послали в Ленинград, в институт Ленгидропроект им. Я. С. Жука.
Милентьев в этот день красным фломастером округлил в настольном календаре дату и никак не мог успокоиться. «А вдруг пакет не дойдет, — ловил он себя на мысли. — Но куда ему деться, не было еще случая, чтобы терялись ценные бумаги», — успокаивал он себя, но все равно было тревожно: вдруг потеряется, а копии нет. И каждый раз, едва переступив порог, вместо приветствия спрашивал у секретаря:
— Нет ничего?
Милентьев уже девять красных кружков нарисовал на своем календаре, десятый он заштриховал черным карандашом. Не выдержал и Фомичев: вызвал к себе Милентьева.
— Напишите еще, потребуйте! Надо же нам знать истину в конце концов… — Фомичев задумался. — Неужто по дороге застрял пакет. Или затеряли в институте. Тут что-то не так. Как ты думаешь, Игорь Александрович?
— Не думаю, Владимир Николаевич, времени вот только жалко…
— Ждать да догонять… — Фомичев бросил неотложные дела на стройке и полетел в Ленинград. Как был в шубе, в унтах, меховой шапке, рукавицах, так и вылетел.
В Синегорье в это время ртутный столбик опустился далеко за сорок, а Ленинград встретил Фомичева изнурительным, занудным дождем. И пока ловил такси, промок с ног до головы. И походил не на начальника крупной северной стройки, а скорее на мрачную птицу, какие иногда ходят по двору в ненастную погоду. Так и он ходил по кабинетам Ленгидропроекта. Но он этого и не видел, поглощенный одной идеей — доказать, убедить. Он спорил, ругался и всем изрядно надоел. И чтобы как-то от него избавиться, в Ленгидропроекте горячо заверили, что самым внимательным образом рассмотрят, изучат проект и ответ не заставит себя долго ждать там, в Синегорье.
Логика подсказывала, что это действительно разумно. Заручившись обещаниями и поддержкой, Фомичев вернулся к себе на стройку. И с завидным терпением стал ждать и надеяться на ответ из Ленгидропроекта. И ответ пришел. И разорвался как бомба замедленного действия: «…запретить строителям возводить мост методом подсыпки».
Впервые, пожалуй, за свою сорокалетнюю жизнь и двадцатилетнюю работу с Фомичевым Игорь Александрович видел таким Фомичева. Лицо его стало серым, безжизненным. Тусклым, без интонации голосом Фомичев перечитал несколько раз письмо.
Милентьев не помнил, как выходили из кабинета его сослуживцы и как сам он выходил — кажется, последним. Помнит только, как его окликнул Фомичев, ему даже не по себе стало. Он вернулся к столу, и перед ним вдруг поднялся тот, прежний, неистовый Фомичев.
— Игорь Александрович, «Операция «Жук» перебрасывается на основные сооружения.
Тогда Милентьев впервые услышал: «Операция «Жук» — и понял, что Фомичев от теоретических расчетов переходит к решающему, к практическому началу.
ВАЛЕРИЙ КОТОВ
Комсомольский штаб решил направить Валерия Котова, его комсомольское звено на подмогу к Ивану Ивановичу Шустрову — ставить в русле Колымы опору. Узнав об этом решении, Иван Иванович прибежал в штаб ругаться.
— Вы кого мне суете? Этого Валерку, стилягу? Детсад. Тут серьезное дело. Не знаю этого Котова и знать не хочу.
— Ну какой же он детсад, Иван Иванович? Валерка в монтаже собаку съел, он и колонну в Магадан привел. И из мари догадался выбраться. Спросите Жильцова.
Но Иван Иванович уже завелся и не слышал, что говорил ему Василий.
— Ну, собаку съел, пусть хоть коня, хоть бульдозер. Одно дело опоры под провода и другое — ставить под мост быки. Соображаете? Котлован, вода, опалубка, арматура, бетон. Это же гидротехническое сооружение…
Иван Иванович распалялся все больше.
— А знаете, за что вашего Валерку вытурили с завода? Не знаете? Не мешало бы узнать комсомолу…
— Скажите — будем знать.
Василий поднялся из-за стола и подошел к Ивану Ивановичу.
Первый секретарь комитета комсомола Василий Ягунов отличался такой невозмутимостью и спокойствием, что, казалось, грянь землетрясение, залей Колыма сопки, он и тут не будет суетиться, паниковать. О его логику и невозмутимость, как о каменную стену, разбивались страсти, споры, и делалось большое дело буднично, без шума, без парадности. Комитет комсомола был авторитетным и родным домом, где всегда допоздна горел свет и куда можно было просто прийти со своими сомнениями, неприятностями. Комсомольцы шли в комитет не только платить взносы, и не только молодежь здесь бывала. Авторитет первого секретаря на стройке был ощутим во всех ее делах, поэтому и считались с комитетом, и просили помощи, и требовали разобраться в спорных вопросах. Вот и Иван Иванович по столу стукнул:
— Надо и так в курсе жизни быть.
— Говорите, Иван Иванович, мы вас слушаем. Это интересно. Ведь и вправду нельзя объять необъятное. — Василий спокойно и доброжелательно приготовился слушать Шустрова.
Иван Иванович перевел взгляд на Татьяну Обухову — замначальника комсомольского штаба.
— Мало интересного, мало хорошего, — умерил пыл Иван Иванович. — Надо же додуматься налить директору завода в машину на сиденье электролита, тот и приехал в обком, я извиняюсь, с голым задом.
Василий сдержал улыбку, Татьяна потупилась. Тут и сам Валерка открыл дверь и, заметая клешами пол, прошел к столу, с ловкостью жонглера подцепил ногой стул, легонько откинул к стене и, тряхнув рыжей косматой головой, уселся как раз напротив Ивана Ивановича и впер в него нахально-насмешливые, как у кота, зеленые глаза. Иван Иванович демонстративно отвернулся. Дескать, полюбуйтесь. Один видок чего стоит…
— Мы тут посоветовались на бюро и решили, — сказал Василий, — направить тебя, Валерий, на мост. Пожалуй, сейчас мост — самое узкое место на стройке, — Василий долгим взглядом посмотрел на Ивана Ивановича, — да вот мастер возражает… Не знаю, что и делать?
— Какие у него аргументы? Можно подумать, стройка — собственность Ивана Ивановича, — огрызнулся Валерий, — а комсомол — его младший подметало. Не нравится — никто его не держит, пусть уходит.
— Подожди, Валерий, — остановил Котова секретарь, — не шуми, по-пустому слов не бросай, разберемся.
— Без меня бы и разбирались. А теперь решение приняли? Приняли. Я согласен, дело интересное — живое. — Валерий тоже встал.