Все стояли и смотрели, как уносило полушубок Ивана в море. На минуту он словно ожил, приподнялся и тут же исчез. Конечно, раз на раз не приходится на рыбалке. Какой бы риск ни был, если уж пристрастился, вошел в азарт, как-то забываешь, что ли, все передряги и еще с большей охотой идешь на рыбалку или охоту. И каждый раз открываешь и в себе и в друзьях неожиданное. Вот и Валерию не терпится.
— «Увидишь, увижу…» — приставал он, — но я еще и знать хочу.
— Проще пареной репы, — задается Иван, — опускаешь корзину на дно морское, смотришь — залез краб, вытаскиваешь. Вот и все.
— И пока тащишь, сидит он в корзине? — сомневается Валерий.
— Сидит, ждет, когда его вытряхнешь на лед…
— Ну и рыбалка, — разочарованно вздыхает Валерий. — Я люблю азарт, подсечку, чтобы удилище в коромысло, — поерзал на запасном колесе Валерий.
— Еще какой азарт, — присвистнул Иван, — еще как захватит, разожжет. Я тоже поначалу так думал, а хватил морской охоты и не знаю, как утра дождаться. Слава, скажи ты, как главный рыбак, — обратился Иван к вынырнувшему из темноты с ведром Вячеславу. Он принес ведро воды и ящик из-под бутылок.
— А это зачем? В костер, что ли?
— Сидеть.
— Правильно, Слава, — подхватил Иван ящик и уселся на него к костру, — а то от этой резины, — он пнул запаску, — враз взыграет радикулит.
— Я что вам, слуга двух господ? Давай-ка, Ваня, поднимайся, приготовь краба, да так, чтобы Валерий пальцы объел.
— Чего проще, горсть соли…
— Ты учти, Ваня, морская вода.
Иван подмигнул Валерию и стал солить из мешка горстью.
— Ты, Ваня, не переусердствуй.
Иван помешал монтировкой в ведре.
Краба сварить — это тоже искусство, и немалое: переборщил соли, горечью будет отдавать, недосолил — трава; переварил — труха, недоварил — кисель. Краба по цвету варят. Пошли по панцирю оранжевые всполохи, чуть клешня побелела — снимай с огня, пока вынимаешь — дойдет, в самый раз будет.
Иван над таганом как гора над норой. Еще соли щепоть подбросил.
— Гуще будет. — Прикурил от головешки, поправил под ведром огонь — глаз с краба не сводит. — Похлебка «морская стихия».
— Сладковатый запах, — потянул носом и Валерий. — Что-то между ухой и дичью.
Валерий расстегнул куртку.
— Тепло тут у вас.
— Всю зиму утка держится, утром посмотришь — как мошки.
— Морянка, что ли?
— А кто ее знает: раз на море — морянка.
— Ведро заплевалось.
— Внимание, — Иван поднял несколько крабов и бухнул в ведро.
— Лаврух, лаврух, Ваня, перчику не забудь, — подсказывает Вячеслав.
— Я больше в собственном соку люблю.
— А для аромата маленько не повредит.
Крабы словно ожили: они лезли из ведра, надуваясь и краснея.
— Во! Фирменная похлебка «морская стихия», — радовался Вячеслав. — Ты, Ваня, не перепарь, — посмотрел он на часы. — Да и сам не упади в ведро.
Иван подхватил ведро, вылил бульон на лед. Пахучий отвар струйкой сверлил лед, растекался маслом.
— Ну зачем выливаешь, — закуксился Вячеслав. — Утром умылись бы для форсу.
— Извини, Слава, забыл. — Иван зацепил самого крупного краба: — Держи, Валера.
Валерий подставил шапку.
— Да не-е.
Валерий схватил лопату:
— Клади! Иван засмеялся.
— Давай, давай, — Иван положил на лопату краба, — ешь, ешь, а то быстро остынет.
— Да ты вот так, Валера. — Вячеслав отломил клешню, сладко высосал сок и белое, нежное, слегка розовое мясо, а потом ложкой из панциря стал выскребать мякоть. Валерий последовал его примеру.
— Ничего, съедобно, — оценил он.
— Не то слово, Валера, — не согласился Иван. — Вкуснее ничего и не едал и не представляю даже…
— Если бы остограммиться, — разбирая второго краба, сказал мечтательно Вячеслав, — то лопнуть можно от вкусноты.
— Есть бутылек. Тебе, Валера, брал, будешь? — перестав жевать, спросил Иван.
Валерий поморщился:
— Остограммиться, оболваниться… Слова-то какие?..
— Нам-то нельзя, — по-своему истолковал Иван. — Вячеслав за рулем, мне Верка не разрешает. У меня и так аппетит: больше ем, больше охота.
Иван полез в ведро за очередным крабом.
— Что же, Валер, не расскажешь, как там у вас дела идут, «на основных». Говорят, мост вдоль речки строите.
— Строим, я думал, ты поумнел, Иван, как женился, а ты все старыми анекдотами начиняешься, — «вдоль речки»… Петро Брагин женится.
— Интересно, интересно, — поторопил Валерия Иван. — Ты его, что ли, сосватал? Сам-то он, вроде меня, ни в зуб ногой.
Валерий пропустил мимо ушей этот вопрос.
— Егор Акимович жив, здоров, свирепствует. Иван Иванович все выступает…
— Брагинскую-то хоть видел? — свернул к Брагину Вячеслав. — Как она?
— Вроде все при ней, а потом трудно сказать, за что мы любим. — Валерий собрал на лопату остатки от крабов, намереваясь бросить в костер.
— Стоп, Валер, вони не оберешься, — остановил его Вячеслав. — Утром подберем — и в прорубь…
Вячеслав знал, да и все на ЛЭП знали это. Котов в лесу следил за чистотой больше, чем за полом в общежитии. Если перекочевывал на другое место, то все до последней бумажки собирал, банки в землю зарывал. И место под стоянку Валерий всегда выбирал сам. Любил он ставить лагерь на пригорке, над речкой или над пропахшим смородиной ручьем. Так впишет в пейзаж вагончики, что кустика не нарушит. Парни поначалу злились: мало ему леса. А он и уборную велит поставить из дефицитных досок, и место для курения выберет; потом и самим понравилось: глаз радует, вроде как на курорте. Однажды кто-то из ребят решил сапоги посушить на макушках елочек, стоящих у входа в вагончик. Так Валерий раскипятился. «Если тебе на голову надеть резиновый мешок — понравится?!» Парни хохотали. Лэповец хоть и поерепенился, а сапоги снял с елок.
Вячеслав подкинул в костер дров и опять сел на ящик.
— Верно, что никто не может сказать, за что мы любим, ни сказать, ни ответить, — вздохнул Вячеслав. — В них разве залезешь. Вон моя, все было ладно, а потом брык — и поминай как звали. А попервости так «Слава, Слава». Не без того, конечно, когда и коготки покажет. Вот Иван знает, да и ты, Валера, — еще глубже вздохнул Вячеслав. — Что там говорить, в жизни не бывает, чтобы все как по маслу. Такого в природе нету. Думал — рехнусь. — Вячеслав достал папироску. Валерий чувствовал, что Вячеславу хотелось, ой как хотелось и выговориться, и поддержать как-то его, Валерия. — Ну, хрен бы с ней, — почти выкрикнул Славка, — коль детей бы не было или, скажем, умерла вдруг, погоревал бы, памятник поставил. Ребятишки знали бы, где их мать…
— А надо было сразу плюнуть, — вставил Иван, — дерьма пирога…
— Что получилось-то? Какая муха укусила? Галина твоя такая симпатичная, и пара вы были ладная, — спросил Валерий.
— Пусть Иван расскажет, — хмыкнул Славка.
— Здравствуйте, «Иван расскажет», сам и рассказывай, твоя баба была, не моя…
Вячеслав пристроил на таган чайник и снова подсел к Ивану на ящик.
— Значит, так, Валера: приехали к нам художники, клуб новый чеканить, всякие картины рисовать, красоту наводить. А моя-то ведь тоже художник, панели в клубе красила. Ну, вот с того дня мою Галину подменили. На дню две косынки меняет, шесть сортов губной помады. Прибежит с работы, в новое платье влезет, хвост веером — и только ее видел. Спрашиваю: «Ты чего?» Посмеивается. Однажды разговорились о чеканке в клубе. «Ты, Слава, серость! Вот он интеллектуал». И слова-то выкопала, скажи, Валер? Ну, раз моя баба закусила удила, ты же знаешь, никакая сила не удержит. Сходил, поглядел, что это там за интеллектуал. Обалдеть, Валерка, можно. — Вячеслав с ящика привстал. — Хоть картину пиши! Тощеват, правда, а так любую с ума сведет. Ладно, говорю. Чтобы пальцем не тыкали, гроши у тебя на книжке, и валите на все четыре стороны, рвите когти. Пацанов, конечно, не отдал, да она и не требовала. Ноги в горсть — и только их видел.
Вячеслав рассказывал, а Валерий слушал его вполуха. Думал о своем. Что-то он недобирал, умом одно, а в душе другое чувствовал, и было ему так и неясно. А разве Вячеславу ясно? Хоть и говорит, что отболело, а отболело ли на самом деле?
— Ну, а дальше? — сам не сознавая, о чем хочет спросить, задал вопрос Валерий.
— А теперь просится, — живо ответил Вячеслав. — Забери, пишет. А куда заберешь? А куда Лиду денешь? Вот баба — цены нет. Где она раньше была? И ребятишкам мать. А я ведь по той дуре, хоть аркан на шею… Мы, Валерий, дураки, вот что тебе скажу. Надо возмутиться, а мы пятки лизать.
Валерия от этих слов бросило в жар. Он распахнул куртку. Но ему сейчас, как никогда, были необходимы слова, ему хотелось понять, в чем он оплошал. Кроме этих друзей, ему никто не скажет правду. Пройдет ли чувство у него к Татьяне, зарубцуется ли, или так и будет кривить душа?
Валерий прежде легко встречался и легко оставлял девчат. Так было до Татьяны. А вот теперь, вопреки всему, что случилось, он был готов все простить Татьяне. Позови она его вот сейчас, и он побежит не задумываясь. Ночью по наледи, через пороги, через сопки. В голове вертелись обрывки мыслей — таких коротких и куцых, узел на узле, и те без конца развязывались. И он никак не мог уловить, нащупать, опереться на что-то твердое, стойкое… подняться и посмотреть как бы со стороны на себя, на случившееся.
— Клин клином вышибают, — убежденно сказал Вячеслав. — Не будь Лиды, не знаю, чем бы это все кончилось. Не знаю и не знаю. Одно знаю, — вдруг оживился Вячеслав, — мы не выбираем женщину, а женщина выбирает нас. И в этом меня никто не разубедит.
— Ну это еще надо поглядеть, — подал голос Иван.
— Нечего глядеть. Пусть ты сделал предложение, а выбирать должна она.
Помолчали.
— А в этом что-то есть, — согласился Иван. — Вот, скажем, моя Вера. Стало быть, что-то нашла во мне, другие не находили, а она нашла. Скажи, Валера?
— Душа у тебя, Ваня, вот что…
Иван поднял от костра лицо и, уставившись на Валерия, удивленно, даже испуганно поморгал — так бывает, когда неожиданно ослепят светом.