Замолчав, он двинулся вперёд. Чи-Бо-Юй и Тянь-Хо-Фу, словно две тени, последовали за ним.
Шатов сделал знак, и его солдаты окружили этих троих человек.
Зинченко в это время успел уже до некоторой степени принять свой обычный образ. У одного из солдат оказалась на себе запасная рубаха, и казак поспешил сбросить боксёрский балахон и переодеться в неё. Всё это он проделал так скоро и ловко, что превращение его даже прошло незамеченным. Казак теперь был одет не совсем по форме, но всё-таки на и-хо-туана он более не походил.
Бросив последний взгляд на мёртвого Вань-Цзы, Шатов предложил Елене и Уинг-Ти следовать за собой. Сам он стал во главе отряда. За ним непосредственно следовали солдаты с Синь-Хо и братьями в середине; далее шла Елена, поддерживаемая китаянкой, и заключал шествие Зинченко.
Бедного Чу русские, проходя мимо, подняли с земли и, устроив наскоро носилки, унесли с собой, чтобы при первой возможности оказать несчастному помощь.
Елена, окончательно пришедшая в себя, не могла узнать Пекина — так он изменился всего за один месяц, который она провела в парке Запретного города. Всюду, куда только она ни обращала взор, видны были следы погрома. Обгоревшие дома одним видом своим могли навести уныние и ужас. Около них валялись груды трупов, начинавших уже разлагаться. Вид их был ужасен до того, что Елена не могла смотреть перед собой и шла с закрытыми глазами. Но было зрелище и ещё более ужасное, чем картина разрушения тысячелетней столицы. Среди разрушенных домов рыскали уже европейские мародёры, хватавшие всё, что только ни попадалось им на глаза. Ничему и никому не было пощады. Англичане, американцы, немцы, французы, итальянцы, японцы сразу соединились в одну шайку, истреблявшую то, что было пощажено китайцами. Недавние осаждённые должны были более опасаться своих освободителей, чем боксёров. Официально подтверждено, что «освободители»-европейцы «вскоре же по своём вступлении в Пекин ограбили кухню начальника пекинской духовной миссии архимандрита Иннокентия, причём едва не убили его повара»[89].
Шатов знал о всём том, что творится в столице Китая, и с грустью думал о том, что будет далее, когда все эти воины, шедшие в битвы за спиной у русских, почувствуют себя хозяевами положения в завоёванной вовсе не ими столице... Он видел, какие ужас и отвращение вызывали в любимой им девушке эти отребья, и, дабы избавить её от отвратительного зрелища их «подвигов», поспешил взять первый паланкин, который попался ему на глаза.
Елена, совершенно обессилевшая от всех испытаний, очутившись в закрытом паланкине, едва могла прийти в себя.
Всё, что случилось с ней, произошло так неожиданно, что казалось ей не действительностью, а кошмаром, окончательно придавившим её... Только присутствие Уинг-Ти действовало на молодую Кочерову несколько ободряюще. Впрочем, она была так расстроена, так взволнована, что не спросила даже о родных, брате и невестке...
Но зато когда она очутилась в объятиях отца, когда плачущая старуха-мать не находила слов для выражения своей радости при виде возвращённой дочери, девушка почувствовала себя столь счастливой, что в радостном порыве бросилась к ногам своих стариков, умоляя их простить то горе, которое она причинила им своей легкомысленной выходкой.
Василий Иванович поспешил поднять свою любимицу. Он сам был так взволнован, что мог говорить только что-то малосвязное.
— Ничего, дочка, ничего! Кто старое помянет — глаз вон! — говорил он. — Всё обойдётся, всё будет по-хорошему... А только мы уедем, скоро уедем отсюда. Скорее бы вон!
Но уехать так скоро, как хотелось, старикам Кочеровым не удалось. Елена заболела — так велико было перенесённое ею волнение...
Уинг-Ти осталась с нею и ухаживала за больной с преданностью нежной сестры.
Тем временем события шли своим чередом.
Русские войска, овладевшие столицей Китая, заняли, однако, к великому несчастью всего китайского народа, не целиком весь Пекин, а только часть его, занимавшую четверть Маньчжурского города, около двух вёрст с юга на север и полутора версты с востока на запад. Однако в этом русском районе находились: цунг-ли-ямень, министерство финансов, склады риса в несколько миллионов пудов, китайская обсерватория и дворцы принцев — родственников богдыхана.
Нужно ли говорить о том, что все названные здания и учреждения оставались неприкосновенными для победителей, и пока русские были в Пекине, щадилось даже национальное чувство китайцев? Мало того, в летних дворцах Императорского города была охрана, так что бесчисленные мародёры туда и носа показать не могли...
Наконец настал высокознаменательный день 25-го августа, когда был увенчан последним победным венком этот славный поход.
Накануне этого дня в Пекин прибыл командующий войсками вице-адмирал Алексеев.
— Завтра парад! — разнеслось среди героев.
— Ничего! В грязь лицом не ударим, покажем себя! Люди уже отдохнули, поприоделись...
Смотра ждали с нетерпением. Во время его официально должны быть признаны заслуги героев, которым обязаны были пекинские «сидельцы» своим освобождением.
И вот в канун знаменитой Бородинской битвы в заповедных рощах богдыхана сошлись перед своим главным начальником русские герои. В самом деле, вид их был молодецкий, можно сказать, блестящий. Все солдаты были в чистых белых рубахах; их загорелые лица сияли радостью. Тут были и сибирские стрелки 9-го и 10-го полков, и знаменитый по Тянь-Цзиню батальон 12-го полка, принявший первым на себя удары неприятеля. С ними стояли и сапёры-квантунцы из восточносибирского батальона, сибиряки-артиллеристы и казаки, столь много содействовавшие успеху и скорости похода. Мощно и весело звучало их «здравия желаем ваше п-ство», нёсшееся в ответ на приветствие командующего войсками. С затаённым вниманием, стараясь не проронить ни одного слова, прослушали эти люди речь адмирала, в которой он прославил мужество и храбрость и выносливость русских войск во время похода и штурма Пекина. Восторженное «ура!» четырёх тысяч русских солдат и офицеров загремело, сливаясь с величественными звуками русского гимна, когда адмирал Алексеев, в заключение своей речи, первый возгласил «ура» в честь русского царя и Августейшей Семьи. Никогда ещё не были оглашены эти таинственные сады таким мощным криком...
После этого чудо-герои закончили смотр церемониальным маршем, и после него все очевидцы признали, что, несмотря на недавние тяготы похода и штурма, они прямо-таки поражали своим молодцеватым и лихим видом, прекрасной выправкой и дисциплиной.
После парада адмирал посетил раненых и больных, а на другой день, 26-го августа, в годовщину Бородина, состоялось иное, не менее знаменательное торжество. Командующий войсками, осмотрев строившуюся русскими железную дорогу Пекин — Тянь-Цзинь и посетив внутренние дворцы богдыхана, отправился к 12-му стрелковому полку, где были собраны все георгиевские кавалеры, которых он и поздравил с знаком отличия военного ордена[90]. Каждого из этих молодцов адмирал подробно расспрашивал о делах, в которых они отличились. Вспомянуты были Тянь-Цзинь, Ян-Цун, Пекин, названия которых русской кровью записаны в славные страницы русской истории. Затем адмирал пожелал своим молодцам новых успехов и после этого посетил все те дворцы богдыхана и принцев, где содержали патрули русские солдаты.
В тот же день, по Высочайшему повелению, министр иностранных дел граф Ламздорф передал по телеграфу царский привет всем русским, освобождённым в Пекине[91].
О том, как было принято русскими людьми это уведомление, и говорить нечего...
Среди русских были забыты все пережитые невзгоды, все опасности осады...
Но в то же время разнёсся слух, что русские не останутся в Пекине и в самом непродолжительном времени будут переведены сперва в Тянь-Цзинь, а потом, по миновании надобности, и совсем будут выведены из Печилийской провинции.
Это ясно указывало на близость желанного мира.
Триумфом в заповедных садах богдыхана и закончился славный поход победоносных русских войск на столицу Китая.
Их задача была исполнена блестяще. Как раз в последний год XIX столетия мир был поражён снова великим могуществом русского духа, таким величием, которого не выказал никто из числа союзников...
Другим триумфом, как бы закончившим поход, было торжественное шествие союзных войск через дворцы богдыхана, происходившее за десять дней до смотра русских войск и раздачи наград.
Предоставим очевидцам рассказать об этом торжестве...
К 8 часам утра в назначенный для триумфального шествия день все союзные войска приготовились к параду, и ровно в 7 часов 45 минут на сборный пункт приехал главнокомандующий печилийского отряда генерал-лейтенант Леневич, сопровождаемый российским посланником Гирсом, генеральным консулом Поповым и многочисленной свитой, состоявшей из чинов штаба отряда, военных корреспондентов, служащих при миссии и конвоя, с белым флагом начальника отряда.
Едва показался главнокомандующий отряда со свитой, русские войска взяли на караул. Наши оркестры заиграли встречу. Как старший в чине генерал Леневич принимал парад.
Поздоровавшись с русскими войсками, которые громко и весело прокричали обычное приветствие, генерал начал объезжать союзные войска.
Получилась великолепная, необычная картина мира, картина, которой никто не видел от Сотворения мира...
Среди заповедных стен и башен Императорского города, недоступного не только для всех иностранцев, но и для китайцев, на старинном мощёном дворе, куда не ступала нога ни одного простого смертного, выстроились чужеземные войска восьми наций, с ружьями, саблями, знамёнами, трубачами и оркестрами и приветствовали криками и музыкой русского генерала.
Это был торжественный привет всех наций тем войскам, которые первые пробивались и пробились в Пекин и первые сражались за освобождение христиан.