Сейчас же вокруг защёлкали затворы фотографических аппаратов, и сцена казни была увековечена в десятках снимков.
Англичанин отдал новое приказание. Эн-Хая моментально сдёрнули с циновки и на его месте очутился в том же положении Синь-Хо. Он стоял свободно, склонив шею под роковой удар. Ни один из помощников палача не осмелился прикоснуться к нему.
Палач поднял меч... Рука его заметно дрожала. Вдруг он швырнул на землю орудие казни.
— Не могу! — глухо бросил палач. — Мои руки не поднимаются на него.
— Это отчего? — нервно вскричал англичанин.
— Он — сын Дракона!
Англичанин энергично выбранился, но взгляд, брошенный им на мертвенно-бледное лицо палача, сейчас же убедил его, что все приказания и уговоры теперь будут бесполезны.
— Эй вы! — крикнул он помощникам палача. — Отрубить голову этому старику!
Никто не двинулся с места.
— Вы получите хорошую прибавку к плате... Скорее!
Палачи только ещё отступили от жертвы.
Положение становилось неловким, зрители заволновались.
— Что это такое? Что случилось? — послышались возгласы.
Нужно было совершить казнь во что бы то ни стало.
В некотором отдалении за солдатами стояла кучка китайцев, насильно согнанных немцами для присутствия на казни.
Распорядитель экзекуции кинулся туда.
— Кто из вас хочет хорошо заработать? — кричал он. — Выходите! Нужно отрубить только одну голову, и плата будет выдана сразу!
Толпа молча отступила назад.
— Все вы будете расстреляны, если никто из вас не возьмётся! — кричал в бешенстве англичанин.
Вдруг толпа расступилась и безмолвно пропустила вперёд двоих молодых китайцев.
Это были Чи-Бо-Юй и Тянь-Хо-Фу.
— Мы, господин, готовы! — воскликнул первый.
— Тогда скорее!.. Ну, живо за дело!
В несколько прыжков братья очутились около Синь-Хо. Младший брат схватил его за косу, а старший с злорадным выражением лица поднял меч палача.
— Что, сын Дракона! тихо сказал он. — И на тебя нашлась рука!
— Делай своё дело скорее! — также тихо ответил Синь-Хо.
Чи-Бо-Юй опустил меч. Удар был нанесён неопытной рукой и причинил несчастному пустяшную рану. Раздались рыдания. Это плакали палач и его Помощники. Но вслед за первым ударом старший сын несчастного Юнь-Ань-О ещё шесть раз взмахивал и опускал меч, и наконец голова сына Дракона отделилась от туловища.
Казнь была исполнена. Европейский экзекутор протянул Чи-Бо-Юю и Тянь-Хо-Фу по крупной золотой монете.
— Вот вам! — с улыбкой сказал он. — Довольно?
Чи-Бо-Юй оттолкнул протянутую к нему руку так, что монета выпала из неё и покатилась прямо в лужу крови.
— Мы мстили за нашего отца! — сказал он. — А твоих денег за это проклятое дело нам не нужно.
— Ах вот вы как! — рассердился экзекутор. — Взять их! — приказал он солдатам. — Это бунтовщики!
Руки нескольких дюжих солдат сейчас же потянулись к братьям. Один из англичан, воспользовавшись моментом, наклонился, поднял окровавленную монету и с счастливым видом спрятан её в карман.
После этого палач мгновенно с одного удара отрубил голову Эн-Хаю.
Всё было кончено не только для Эн-Хая и сына Дракона, но и для сыновей Юнь-Ань-О. Европейские воины поняли по-своему распоряжение начальника: безоружные Чи-Бо-Юй и Тянь-Хо-Фу были сведены с площади в переулок и там заколоты штыками.
Зрители-европейцы разошлись с площади не вполне удовлетворённые.
— Что это такое! — негодовал Раулинссон, Всё это так скоро, так просто, нечего было и посмотреть!
— Подождите, мистер Раулинссон, успокоил его один из знакомых.
— Чего прикажете ждать?
— Вы же не скоро ещё уезжаете?
— Я? Нет. Теперь быть здесь очень выгодно... Вы знаете, я скупаю военную добычу и получаю хороший барыш.
— Так вот, значит, вы будете удовлетворены...
— Разве предстоит ещё?
— Да, немного покрупнее птицы. Наши настояли на казни нескольких мандаринов... Вот теперь вы, вероятно, будете удовлетворены совершенно...
— А скоро это?
— Если бы не Россия, то очень скоро.
— А что же Россия?
— Протестуют против казни! Изволите ли видеть, русские прониклись жалостью к китайцам, и несколько китайских голов, которые мы желаем отрубить, держатся на плечах только благодаря их упорству... Вы понимаете?
— Что же в этих головах русским?
— Они говорят, что это жестоко...
Раулинссон досадливо махнул жирной рукой, пальцы которой были украшены драгоценными перстнями, купленными за бесценок у мародёров-соотечественников.
— Эта Россия всегда мешает нам, — воскликнул он. — Я не понимаю, что ей только нужно. Здесь и так нет никаких развлечений... Право, ввиду этого одна-другая ловко срубленная китайская голова принесёт пользу всем томящимся скукой...
Кажется, если бы он был в состоянии, то бесчисленное множество китайских голов слетело бы с плеч в интересах скучающих европейцев.
LVIIIСОЮЗНИКИ — КАК ОНИ ЕСТЬ
огда Николай! Иванович рассказал Лене и старикам о всём случившемся, то эти простые люди пришли в негодование.
— Эх, эх! — воскликнул Василий Иванович. Не ведают господа эти, что творят! Придётся им расплатиться за всё...
— Вы так Думаете, Василий Иванович? — спросил Шатов.
— Какое думаю — уверен! Вызнал я этих китайцев... Всё припомнят! Ну, тогда держись, Европа!
— Когда-то ещё будет это?
— Может быть, и не скоро, а может, это время и не за горами. Отольются кошке мышкины слёзы. Ох как отольются.
Лена приняла известие о гибели Синь-Хо сравнительно спокойно.
— Бедный, бедный! — прошептала она, грустно покачивая головой. — Жаль его мне, он всегда был так добр к нам с Уинг-Ти.
— Уинг-Ти теперь сирота, — осторожно заметил Николай Иванович.
— Ах да! Но я никогда не знала её братьев. Впрочем, во всём этом я усматриваю перст судьбы...
— Как так?
— В смысле возмездия.
— За что? Уж не за измену ли Родине?
Лена пожала плечами:
— Об этом я не смею судить. С одной стороны, они как будто действительно изменили, с другой — нет... Но вот их руки оказались в крови Синь-Хо...
— Они мстили за отца.
— Верю, но ты же сам рассказал, что даже рука палача не поднялась на этого человека... Стало быть, не нужно было вмешиваться и им. Впрочем, жаль их... Уинг-Ти горько плакала о братьях... Знаешь что? Я оставлю эту милую девочку у себя и... и потом, после нашей свадьбы, не расстанусь с нею.
Шатов улыбнулся.
— Чему ты улыбаешься? — спросила Лена.
— Вряд ли твой проект исполнится.
— А что же может помещать?
— Есть кое-что. Помнишь Зинченко?..
— Этого славного казака? Он не раз заходил к нам...
— Вот, вот. Его.
— Ну так что же?
— Он имеет самые серьёзные виды на твою Уинг-Ти.
— Ах да! Я же знаю об этом! — вспомнила Елена.
— Зинченко теперь в составе тянь-цзиньского отряда. Но он скоро покончит свои срок и будет отпущен. Вероятно, он предпочтёт вернуться на родину с невестой по крайней мере, если уже не с женой. Что ты, Лена, думаешь об этом?..
— Я буду очень рада... Мне этот казак очень симпатичен.
— Вот то-то! Зинченко уже просил меня убедить маленькую Уинг-Ти принять христианство.
— Да она и теперь христианка!
— Разве? Так скоро?
— Не забывай, что мы пробыли вместе несколько месяцев. Теперь для неё необходим только обряд крещения.
— Прекрасно! Всё устраивается к лучшему, только бы нам поскорее убраться из этого теперь проклятого места.
Лена вздохнула.
— Да, Николай, поскорее бы... Знаешь, я постарела душой в эти последние недели пребывания здесь. Никогда не поверила бы, если бы не видела многого сама, чтобы люди, кичащиеся своей культурностью, гуманностью, могли показать себя в таком свете, в каком выказали здесь себя европейцы.
— Да и никто бы не мог этому поверить, милая. Но против очевидного не пойдёшь. Англичане в Южной Африке уже достаточно показали, что такое первая по своей культурности нация в Европе, а все остальные европейские народы Воочию подтвердили, что Они не желают отставать от передовых людей с Британских островов. Право, остаётся лишь благодарить Бога, что мы, русские, стоим особняком от них.
— И эта благодарность не будет фарисейская... Милость к побеждённым всегда лежала в основаниях русских войн.
Они замолчали. Впечатления разом нахлынули на Лену и её жениха. Невольно вспомнились девушке сцены буйства на улицах Пекина, и она поняла, что это был протест народных масс против подпавших под чуждое, тлетворное влияние соотечественников, протест, может быть, и бессмысленный, невозможно грубый по выполнению, но подсказанный инстинктом народа. Припомнила она императрицу Тце-Хси, Туана, Синь-Хо, которых, хотя и мельком, видела во время своего невольного пребывания в павильоне императорского парка, и поняла, что это были патриоты, искренно любившие свою Родину и видевшие её счастье в сохранении многовековых устоев быта — устоев, которые ради своих узких коммерческих выгод принялись расшатывать европейцы Запада; поняла она, что это были не звери, не дикари, а люди, как и все, с общелюдскими ошибками и заблуждениями, но более симпатичные по своей сущности, чем кичащиеся культурой западные европейцы. Вспомнился Лене несчастный Вань-Цзы, и поняла она, что в лице этого молодого человека, объевропеившегося, но в то же время оставшегося китайцем до мозга костей, являлось новое будущее поколение страны Неба, готовое взять у Европы только хорошее, отринув всё дурное, и на этой почве не воссоздать или перестроить свою родину, а только уничтожить в её быте всё, что оставила дурного народу его многотысячелетняя жизнь... Вместе с тем, вспомнила она о всех хорошо известных ей подвигах европейцев, пришедших в недавно великолепную столицу Китая и камня на камне не оставивших в ней, и поняла, что недавние дикари европейского материка: вандалы, алеманы, галлы, саксы, пикты, скотты и пр., к которым порядочно-таки примешано крови диких гуннов, так и остались ими, несмотря на мнимый внешний лоск, которым они напрасно стараются прикрыть своё внутреннее убожество.