Почти о том же самом, что и Лена, думал сейчас Шатов. Невольно провёл он параллель между алчной Европой и славянами, какими являются русские люди. Он сам был участником и очевидцем всех совершавшихся событий. В то самое время, когда русские выказывали своё могущество и в великих проявлениях духа, и в деле милосердия к побеждённому врагу и своё полнейшее бескорыстие и идейные цели, все остальные мечтали только о собственных выгодах, одни, кто покрупнее, в смысле захвата чужих территорий, другие, помельче, в смысле грабежа и насилия над беззащитным и слабым народом, который, однако, при всей своей слабости, мог бы дать решительный отпор этим жалким пигмеям европейского Запада, если бы вместе с ними не был русский титан... Совершенно невольно согласился Шатов с мнением старика Кочерова, что трагедия ещё далеко не кончена, что разыгран лишь первый акт её, каково же будет дальнейшее содержание и во что разовьётся действие, может показать только будущее.
— Эх, поживём — увидим, что будет дальше! — он взял руку Елены и прижался к ней губами.
Лена поняла, что оба они в эти немногие мгновения думали об одном и том же.
— Ты о последствиях всех этих ужасов? — тихо спросила она.
— Перестанем... Это будет, то будет! Теперь у нас впереди своё... собственное наше! Так, дорогая? А обо всех этих делах нам и думать нечего!..
— Да. Только бы выбраться поскорее отсюда...
— Выберемся. Наши работают очень быстро, и при первой же возможности нас здесь не будет.
Так оно и вышло в отношении Кочеровых, а в отношении Шатова подтвердилась пословица, что предполагает человек, а располагает Бог.
Шатова потребовали вместе с неожиданно назначенным полком в занятый уже русскими войсками Шанхай-Гуань, чрезвычайный пункт, который мог иметь влияние на весь дальнейший ход событий!..
Когда требуют русского человека на службу Отечеству, замолкают все личные чувства, и Шатов, наскоро простившись с Кочеровыми, отправился к месту своего назначения.
Незадолго перед очищением китайцами Шанхай-Гуаня русскими героями взяты были после упорных боёв Пей-Тан, или Бей-Тан, сильная крепость в устье реки Тао-хо, и город Лу-Тай, так что вся линия приморской железной дороги оказалась в руках у русских.
Приморская дорога связывала Шанхай-Гуань через Тянь-Цзинь с Таку. Шанхай-Гуань же был важен особенно как незамерзающая гавань на берегу Ляодунского залива, откуда открывался близкий путь на Порт-Артур. Около него Великая Китайская стена примыкает к морю, пересекаясь большой императорской дорогой от Пекина в Мукден, где около этого времени уже сошлись русские отряды. Великая стена не примыкает совсем к морю, а заканчивается от него верстах в десяти и образует этим широкие ворота, которые со времён глубокой древности защищаются укреплениями Шанхай-Гуаня.
Незамерзающая гавань Цзинь-Ван-Дао находится от крепости в 12 верстах, а город около крепости, известный под названием Линг-Ю-Синь, сам по себе представляет довольно сильное укрепление.
Вся железная дорога между Бей-Таном и Шанхай-Гуанем была занята русскими войсками, и казалось, не могло выйти никакого недоразумения относительно того, кто является истинным хозяином рельсового пути.
Конечно же русские, взявшие с бою Тей-Тан и Лу-Тай и занявшие Шанхай-Гуань.
Но теперь западным европейцам нечего было церемониться с русскими. Наши герои выполнили свою главную задачу. Пекин был взят, и европейцы грабили его непрерывно, стало быть, можно было проявить себя в истинном свете и по отношению к облагодетельствовавшему их могучему союзнику.
За чем другим, а за этим у европейцев Запада дело стать не могло.
В середине сентября последовало распоряжение генералу Церпицкому занять всю железную дорогу, то есть все её станции между Бей-Таном и Шанхай-Гуанем.
Что приказано, то исполнено.
На трёх поездах последовал к Шанхай-Гуаню отряд русских героев.
Путь был далеко не безопасен. В окрестностях каждого более или менее значительного города или крепости бродили в это время банды разбежавшихся солдат, разогнанных боксёров и всякого сброда. Они следовали своей обычной тактике и при любой возможности старались портить рельсовый путь. То шпалы оказывались вывороченными, то рельсы снятыми, то стыки развинченными. Чуть не на каждом метре можно было ожидать крушения. Идти же ночью и думать не приходилось. Так велика была опасность. В то же самое время следовало спешить: русским уже стало известно, какого сорта люди были их союзники и на что они мокли решиться... Ночная темень застала отряд генерала Церпицкого верстах в сорока от конечного пункта, то есть от Шанхай-Гуаня.
— Эх, путь-то пустой! — ругались в отряде.
— Совсем пустой! Кабы не темень такая да люди не устали, пешком дошагать можно было бы.
— Да ничего! Вперёд сапёрная команда выслана!
— На дрезине?
— Да, всего пока до Тан-Хо...
— Хотя бы они туда добрались да за собой оставили. Ведь там только один переход до Шанхай-Гуаня...
Начальнику сапёров, высланных вперёд, дано было поручение осмотреть путь и объявить станцию Тан-Хо русской. Конечно, всё это было исполнено, а так как путь оказался в исправности, то все три поезда при первой же возможности отправились вперёд.
Было уже 8 часов утра, когда они находились в виду станции.
— Господа! — заволновались на первом из поездов. — Где наш флаг? Смотрите, на станции нашего флага нет.
— Как нет? Должен быть! Вчера выставлен был и станция объявлена русской.
— Что-то не то... Генералу доложить!
Генерал Церпицкий не знал, что и подумать об этом. Он был вполне уверен, что его приказание выполнено, и в свидетельство того, что Тан-Хо стала русским пунктом, на ней выставлен был русский флаг. Скоро недоразумение разъяснилось. На поезд, уже подходивший к Тан-Хо, явился плачущий китаец в одежде местного железнодорожного агента. Только в этом китайце, оказавшемся начальником станции Тан-Хо, накануне принятым в русскую службу, были кое-какие особенные добавления, совершенно посторонние. Глаза у него были с «фонарями», голова проломлена, и вообще бедняга был порядочно избит.
Оказалось следующее. На станцию явился взвод с немецких судов под командой лейтенанта. Когда этот крепколобый тевтон узнал, что станция объявлена русской и что на ней не оставлено военной силы исключительно ввиду того соображения, что европейские союзники русских — честные, порядочные люди, уважающие право, то свою порядочность он доказал тем, что приказал избить ни в чём не повинного китайца, Начальника станции, а честность и уважение к праву — тем, что снял русский флаг.
— Уходите! — заявили ему, когда весь отряд русских был у станции.
— А зачем? — с наглой усмешкой спросил он.
— Во имя справедливости! Станция занята нами раньше вас. Разве не несправедливо вы её теперь занимаете?
— Пусть несправедливо, что же из того?.. Мне приказано, я исполнил...
— Нет, вы должны уйти.
— Я сперва донесу об этой претензии по начальству, и если последует приказание, тогда уйду.
— Уходите до греха, иначе...
Русские роты вышли уже из вагонов. Грозным строем, сверкая победными штыками, стояли солдаты.
Шутка действительно могла быть плоха.
Немец сбавил сейчас же тон и заегозил, предлагая лично объясниться с командиром отряда.
— Позвать сюда начальника немцев! — распорядился генерал.
Лейтенант явился.
После энергичных замечаний генерала Церпицкого он признал, что уйти ему необходимо, но, уходя, ни с того ни с сего разрешил бывшим также на станции англичанам выставить на одном из станционных угловых столбов свой флаг.
Последствия этого не замедлили сказаться. Флаг этот, по русской долготерпеливости и снисходительности, оставили, где он был прицеплен. Однако через несколько дней буря сорвала его, и он исчез. Сейчас же, откуда ни возьмись, появился английский офицер и вздумал было самовольно поднять его снова — на более даже видное место.
— Ну уж это, ваше английское скородие, дудочки, шагайте прочь от будочки! — заявил ему начальник поста, унтер-офицер. — Не подобает озорничать!
Англичанин, конечно, не понял его, а стал было рассказывать сказки о британском могуществе, о британском флоте. Для этого у него даже переводчик откуда-то явился. Однако угроза британским могуществом не произвела ни малейшего впечатления на русского унтер-офицера.
Он так и не позволил выставить флаг.
— Хорошо, я вам сейчас докажу могущество моей великой Британии! — объявил рассвирепевший англичанин. — Goddam, я вам покажу, что борьба с «владычицей морей» невозможна ни для кого в мире.
Он ушёл, пылая гневом.
Солдатики, бывшие на посту, даже приуныли.
— Что-то будет? — вздыхали они. — Попадёт нам...
— Эх, Бог не выдаст, а англичанин не съест! — ободрил их начальник. — А только, чур, ребята, коли что, держись дружно.
— Ну ещё бы! Сдадим, что ли!
Начальник поста осмотрел своих людей. Их было всего три десятка, но все они были народ обстрелянный, побывавший в боях, и никакая угроза на них не подействовала бы.
Однако дело приняло оборот, при котором приходилось русским воинам не до шуток.
Прошло около получаса, как поставленный настороже служивый заорал благим матом:
— Идут! Англичане, стало быть, идут!
На русский пост двигался с ружьями наперевес целый батальон сипаев, присланный из ближайшей, занятой англичанами деревни.
Очень хотел английский офицер доказать свою правоту.
Но между русскими — хохот. И хохот довольно громкий пошёл, когда отряд приблизился.
Впереди сипаев шёл их белый батальонный командир, неистово размахивая над головой саблей. Землетрясения не было, почва оставалась недвижной, а, между тем, воинственный бритт раскачивался из стороны в сторону, словно его кидала, как былинку в поле, некая невидимая сила...
— Здорово их английское благородие откушать изволили! — смеялись солдаты.
— Теперь им, известно, море по колено!
— А лужа по уши... Так! Так!