Действительно, представитель «могущества Британии» был пьян в стельку. Шагах в двадцати от русских он остановил свой батальон и принялся командовать. Сипаи быстро построились в боевой порядок, готовясь, по всей очевидности, к штурму русского поста.
— Вот они что! — заволновались русские. — Значит, вы всерьёз...
— А мы, ребята, их шуткой! — крикнул унтер. — Возьми-ка винтовочки-то на прицел...
Боевыми патронами заряжать? Заряженных-то нет...
— Чего там! Очень нужно на такую... (следовало крепкое словцо) казённые патроны тратить! Так, пустыми пугнём! Целься!..
В одно мгновение тридцать винтовок показали свои грозные дула наступавшим сипаям.
Тут величие Британии было ими сейчас же доказано...
Прежде всего, как йоркширский боров, которого собираются обращать в сосиски, завизжал храбрый командир сипаев, приседая на корточки к земле, его же бронзовокожие воины с криками ужаса сейчас же опрометью кинулись врассыпную. Батальонный командир поднялся и пустился улепётывать вслед, но так как земля ходуном ходила под его ногами, то он упал и до крови расквасил себе нос.
Могущество Британии было доказано со всей очевидностью...
Заяц не мог бы улепётывать с большей быстротой от догоняющих его борзых, чем эти сыны Британии от незаряженных винтовок русских солдат, провожавших их весьма обидным хохотом...
Будь на месте этих тридцати русских хоть сотня грудных детей и безоружных и беззащитных женщин, сыны «владычицы морей», конечно, держали бы себя по-другому, и мир узнал бы об их новой грандиозной победе...
Теперь же ужас, овладевший ими, был так велик, что, не говоря уже о «пролившем свою кровь во славу родины» батальонном командире, остальные офицеры не смогли даже собрать их и ушли сами в свою деревню.
Всё, что рассказано здесь, не выдумки, не плод фантазии автора, а сообщено очевидцами в столбцах серьёзных изданий.
— Ну ребята! — предупредил начальник поста. — Теперь держись! Будет патока.
— Ещё, что ли, придут?
— Прийти не придут, а без жалобы генералу не обойдётся.
На другой же день после этого происшествия к генералу Церпицкому явился командующий английским отрядом генерал Райд и заявил протест.
Он требовал извинений со стороны русских, поднятия на прежнем месте английского флага, которому русские «должны были дать удовлетворение». В противном случае он грозил сложить с себя командование и уехать в Пекин с жалобой на русских к фельдмаршалу Вальдерзее.
Со стороны генерала Церпицкого последовал ответ, что Райд волен ехать не только в Пекин к Вальдерзее, а даже, выражаясь вежливо, куда и к кому ему только угодно; английский же флаг водворён на прежнем месте не будет, никакого удовлетворения русские ему не дадут и приносить извинений не станут...
При этом генерал Церпицкий указал Райду на ряд очень серьёзных правонарушений со стороны англичан и на множество двусмысленных поступков.
Так, например, когда русский отряд прибыл в Шанхай-Гуань, генерал Церпицкий занял войсками форты, железнодорожную школу, лазарет и выслал отряд под начальством полковника Манаева для занятия железнодорожной линии вплоть до следующей за Шанхай-Гуанем станции Кин-Джоу-Фу.
Едва только Манаев выступил, начальник станции, англичанин Ракетц, сейчас же приготовил целый поезд для своих соотечественников.
— Куда это вы собираетесь? — спросили у Ракетца русские офицеры.
Англичанин объяснил, что поезд приготовлен для «военной прогулки», во время которой произведено будет испытание паровоза.
Ложь была очевидна: отправлявшиеся «прогуляться» английские солдаты были в полном боевом вооружении, и намерения их были ясны без слов.
Однако они опоздали. На станции везде уже реяли русские флаги, во всех помещениях разместились молодцы Манаева, и шустрым бриттам пришлось вернуться несолоно хлебавши.
Тогда они проявили свою, деликатно выражаясь, «шустрость» на иной лад. Воспользовавшись тем, что в Шанхай-Гуане оставались незначительные силы русских, о вследствие чего железнодорожная школа и лазарет были заняты только полуротой, англичане глухой ночью перелезли через заднюю стену здания, отворили боковые двери лазарета, выходившие в глухой переулок, и ввели в помещение свой караул.
Вскоре после этого они совершили ещё один подобный «подвиг». Для ожидавшегося в Шанхай-Гуане 7-го восточносибирского стрелкового полка приготовлено было помещение в бывших китайских импанях в восточной части города. По малочисленности своей русские ограничились только тем, что подняли над импанем свой флаг и поставили караул. Когда после этого более значительные силы русских удалились, явились два батальона сипаев, сорвали флаг и как ни в чём не бывало расположились в чужих импанях.
Были и случаи явного своеволия, превосходившие всякое вероятие.
Так, английские офицеры осмелились задержать подпоручика 3-й батареи стрелкового батальона Иванова, командированного на базар за фуражом. При этом они осмелились утверждать, что в этом районе имеют право хозяйничать только они.
На всё это указал Райду генерал Церпицкий, но у англичан оказались раза, которые от всего отморгаться могут. Замечания командира русского отряда Райд замолчал и с упорством продолжал стоять на своём.
Но и русский генерал выказал в этом случае достаточно твёрдости. Райду пришлось уйти ни с чем. Английский флаг так и остался не поднятым.
Между тем, вскоре после этого прислано было приказание Вальдерзее, которым он, признавая железную дорогу Занятой русскими войсками, велел всем союзникам передать в ведение Церпицкого Шанхай-Гуаньскую станцию.
Приказание было категорическое, все, кроме англичан, подчинились ему. Райд объявил, что он не получил инструкций от своего правительства. Это явилось с его стороны только новой увёрткой. Пока он тянул время в переговорах, инженер Ракетц по ночам вывозил Станционное имущество, очищал мастерские и депо, причём пока происходила ночная (хорошо, что не дневная) «работа», «работников» охраняли английские солдаты.
Вообще Райд не выказывал ни малейшего желания уходить, и командиры других союзных отрядов ввиду этого потребовали у генерала Церпицкого полного восстановления в своих правах, то есть возвращения им Шанхай-Гуаньской станции.
Конечно, иного ответа, кроме отрицательного, на эти притязания и быть не могло.
Дело готово было разгореться в очень серьёзное, но в это время из Пекина прибыли генерал Барроу, начальник английского штаба, британский консул Вольтер Шипер и подполковник Мак-Сюинь.
Они уже не прибегали к угрозам, ясно видя, что те ни к чему не приведут. Лорды распинались в бесчисленных просьбах и увещаниях; они умоляли не настаивать на снятии английского флага под тем предлогом, что это может вредно отразиться на торговых британских интересах в Шанхай-Гуане, но генерал Церпицкий оставался непреклонным и настоял на своём. Англичане принуждены были спустить везде свои флаги... Они проделали это при самой торжественной церемонии и сейчас же частным образом восстановили свои приставания.
Русские люди всегда отличались добродушием. Из милости к англичанам, несколько спустя, им разрешено было поставить свой флаг, который те поместили на очень укромном, не часто посещаемом нижними чинами и вообще пассажирами уголке железнодорожной платформы...
Лорды остались весьма довольны хоть таким результатом хлопот. Да это разрешение дано было в обмен на обещание, дать полное удовлетворение русским за все «ночные подвиги» английских храбрецов.
Об извинениях же со стороны начальника и офицеров шанхай-гуаньского отряда перед англичанами даже и речи не заходило.
Всё это было — что по-русски называется «канителью»; и канителиться приходилось именно тогда, когда всюду было много серьёзного дела...
Николай Иванович Шатов был свидетелем всей описанной капители, его русское сердце так же, как и все русские сердца и офицеров, и солдат, было до крайности возмущено наглостью бриттов. Но против этого в данном положении активный протест был совершенно невозможен, а не то... от англичан и присных и «синя пороха» бы не осталось.
LIXДОМОЙ ПОСЛЕ БУРИ
се Кочеровы вздохнули свободно только тогда, когда наконец выбрались из Пекина. И пора было уйти оттуда каждому порядочному человеку. Культурные и гуманные люди европейского Запада так неистовствовали там, что за всякого из них становилось стыдно.
— Господи, благодарю Тебя! — чуть не плача, восклицала Дарья Петровна, когда она с мужем, дочерью, Уинг-Ти и ещё несколькими русскими семействами очутилась за Пекином.
Добрая старушка оглянулась, и слёзы покатились из её глаз, когда она подумала, какое несчастное место остаётся за ними.
— О чём ты, мать? — заметил, её слёзы Василий Иванович.
— Жалко... Три года жили... Всё было тихо, спокойно... а тут.
— Да, нехорошо, очень нехорошо... обзорно! — согласился старик. — Слава богу, что наших там теперь нет... Такая грязь и к чистому пристать может...
— Бедные, бедные! — продолжала убиваться о китайцах добрая старушка. — Знали бы, так не буйствовали бы лучше...
— Что поделать! Из терпенья вышли...
Он выглянул в окно вагона. Совсем нельзя было узнать прежнюю долину Пей-хо. Там, где незадолго до этого всюду были деревеньки трудолюбивых китайцев, теперь виднелись развалины, пожарища; возделанные поля — вытоптаны.
— Словно Мамай прошёл! — вздыхал Кочеров.
Время от времени с земли из насыпи поднималась исхудалая человеческая фигура. Трудно было понять, в чём только душа в ней держалась: кожа да кости. Невозможно было разобрать, кто это — мужчина или женщина; но кто бы ни был — каждая из таких фигур с проклятием протягивала руку вслед поезду, уносившему европейцев, виновников бед, постигших скромный и, трудолюбивый народ.
Однако железнодорожный путь оказывался приведённым в полный порядок. Впрочем, причины этого понятны. На паровозах красовались дощечки с русскими наименованиями: «Молодец», «Пленник» и другими, а на всех вагонах — русские железнодорожные, гербы, Дорога была русская...