— Брось! — пробовал было остановить товарища Васюхнов.
— Отстань, не мешай... запорю! — хрипел Зинченко.
— Брось, леший, тебе говорят! Перешибёшь — грех выйдет!
Он силой вырвал у Зинченко его жертву. Только тогда казак несколько опомнился. Европеец, схватившись за иссечённое место, орал благим матом, но казаки не обратили на него ни малейшего внимания и, погрозив нагайками остальным, повернули коней. Это движение оказалось роковым для Зинченко... Пока он стоял перед шайкой европейских бандитов лицом к лицу, те не осмеливались пальцем пошевельнуть, но теперь — о, теперь другое дело! Грянули выстрелы, и две пули впились Зинченко в спину...
Казак качнулся вперёд всем телом и бесшумно сполз с лошади.
Он был без чувств.
Васюхнов кинулся было на негодяев, не задумавшихся над предательскими выстрелами, но тех и след простыл.
Очнулся Зинченко уже в госпитале. Раны, хотя и не смертельные, были весьма тяжёлыми. С великой тоской узнан казак, что к дальнейшей службе он уже не годен и его при первой возможности отправят домой.
Старик Кочеров застал его в госпитале оправившимся настолько, что он был в силах проделать далёкий переезд, а его полное выздоровление было только делом времени.
С волнением глядел Василий Иванович на сильно исхудавшее, осунувшееся, с глубоко впавшими глазами лицо. Прежнего весельчака-молодца и узнать нельзя было.
— Не забыли, ваше степенство, вспомнили! — с затаённой грустью молвил при встрече казак. — Спасибо вам за это!
— Что ты, молодец, что ты! Как можно было забыть! — так и замахал руками старик.
— Спасибо нам и на том... Вот дела-то! Думал-гадал вернуться из похода, своим домком зажить — не вышло ничего...
Зинченко тяжко вздохнул.
— А что же теперь-то? Вернёшься, да ещё скорее, чем другие... Честным цирком, да и за свадебку.
По лицу казака пробежала тень.
— Куда уж нам! Кому такая кляча нужна! — тихо сказал он.
— Ну, это ты не говори... Понравишься на вольной жизни, опять молодец молодцом будешь...
— Какое же? Утешаете вы меня... Взять теперь, к службе не годен я — вчистую увольняют, там по казачеству около земли тоже бесполезен — силы нет... и не будет больше... Вот остался сиротой.
Какая-то мысль вдруг осенила Кочерова.
— Слушай-ка, Андрюха! — воскликнул он. — Вчистую, говоришь, увольняют?
— Так точно, вчистую!
— И к земле ты не способен?
— Куда же! Руки еле поднимаю.
— Гм! Вот какое дело-то! Грамотный?
— Обучен... Чуть было в писари не взяли.
— Важно! А ежели я тебе около себя дело найду?.. Я ведь и купец, и подрядчик, а? Что скажешь?
На щеках у казака вспыхнул румянец:
— Уж и сказать что не знаю, ваше степенство.
— Раскинь мозгами-то, раскинь, тебе говорят. Парень ты смышлёный, приспособишься, у сына первой рукой станешь, потому что оба вы выходите герои. Каково придумано-то, а? Стар я стар, а мозгами ворочаю. Что скажешь?
— А вот что скажу, — Зинченко встал с койки. — Коли возьмёте вы меня, ваше степенство, попорченного да никуда не годного, не буду я у вас даром хлеб есть, а будет от меня вам вовек благодарность!
С этими словами он в пояс поклонился Василию Ивановичу. Тот сконфузился.
— Что ты, милый, что ты! Я ведь не даром тебя беру, не мой, а свой трудовой хлеб есть будешь, да и не один, поди, а?
Старик лукаво подмигнул казаку. Тот зарумянился, как красная девушка.
— Куда уже нам! — обронил он.
— Знаю... Чего стал красен, как рак варёный? Чует кошка, чьё мясо съела... Да вот ещё что, только, чур, молчать... Ни гу-гу, стало быть...
Василий Иванович новел оживлённый разговор, а после него отправился по начальству Зинченко и возвратился к себе домой с необыкновенно важным видом.
Елена сразу заметила: отец что-то скрывает от неё.
— Папочка, да что вы такой? — приставала она.
— Какой такой, дочка?
— Да я у китайского богдыхана в курятнике таких индейских петухов видела, как вы пыжитесь.
— А ты, быстроглазая... над отцом смеяться! Вот погоди, скажу Николаю-то!
Девушка сразу стала серьёзнее:
— Знаете, пана, Николай письмо прислал...
— Что же он? Здоров ли?
— Слава Богу! Пишет, что мы, может быть, скоро увидимся. Их после смены полков в Порт-Артуре на зимние квартиры возвращают.
— Вот и распрекрасно! Честным пирком, значит, да и за свадебку... Давно пора! Рад, рад! А где же Уинг-Ти твоя?
Старик был в очень хорошем настроении. Увидев китаянку, он шлёпнул её ладонью по спине и сказал:
— У, косоглазая! Глаза чесались?
— Чесались? — девушка не поняла вопроса.
— Который глаз?
— Левый!
— Ага! К радости, значит! — и, лукаво подмигнув дочери, старик прибавил: — Ежели правый глаз чешется — плакать, значит! Примета у нас такая.
Уинг-Ти ничего не поняла. Лена смутно о чём-то догадывалась.
Всё объяснилось на другой день.
Кочеровы собирались в путь, предполагая уехать с последним вечерним поездом, чтобы прибыть в Тонг-Ку к отходу порт-артурского парохода: До отъезда оставалось ещё несколько часов. Василий Иванович куда-то ушёл и возвратился затем с самым таинственным видом. Он отвёл дочь в сторону и о чём-то долго шептался с ней. Лена, довольная, весёлая, убежала сейчас же к своей подруге, схватила её за руки и потащила в комнату отца.
Уинг-Ти даже на корточки присела, когда увидела перед собой не кого иного, как Зинченко, стоявшего перед ней со смущённой улыбкой.
— Здравствуйте вам! — казак протянул маленькой китаянке свою лапищу.
Та не знала, что и делать. От смущения, охватившего всё её существо, бедная девочка то краснела, то бледнела.
— Чего там здравствуйте! — вмешался старик. — Поцелуй, косоглазая, жениха-то! Я уже тебя просватал за него. Будь ты крещёная, образом благословил бы, а вот подождать малость приходится...
Уинг-Ти, потрясённая, дрожала всем телом.
Что это? Сон или явь? Про какого её жениха говорит этот добрый старик? Неужели этот большой казак стал её женихом?
В своём волнении китаяночка даже и не замечала перемены, происшедшей с Зинченко...
А тот стоял перед ней, сам смущённый и взволнованный до последней степени.
— Эй, Андрюха, где шустёр да храбёр, — подсмеивался Василий Иванович, — а тут как пень стоит... Китайцев не боялся, а перед маленькой китаяночкой душа в пятки ушла... Ну же, да ну же, милый!
Он слегка подтолкнул Уинг-Ти к Зинченко. Ещё миг, и она очутилась бы в объятиях славного детины. Откуда у него силы взялись. Словно не бывало у него в спине двух предательских пуль. Как пёрышко, поднял он в уровень со своим лицом девушку и осыпал щёки, губы, лоб её бесчисленными поцелуями.
Та безропотно отдавалась им: и хорошо, и сладко было у неё на душе.
«Вот он заменит мне и отца, и братьев!» — подумала она.
— Ну, довольно! — остановил молодца Василий Иванович. — На будущее немного оставь... Лучше вот что! Помолимся-ка за начало нового дела...
И, обратившись на восток, старик истово принялся креститься, прося в душе, кроткой и незлобивой, счастья двум молодым хорошим людям, которых чуть было не развела злодейка-судьба.
Вместе с добрым стариком молилась и Дарья Петровна, всхлипывавшая при начале этой сцены и разрыдавшаяся в конце её, и Лена, счастливая за подругу; раскольник Зинченко и даже язычница Уинг-Ти тоже крестились, следуя доброму примеру.
Вечером все они выехали из Тянь-Цзиня.
Благодаря хлопотам Василия Ивановича Зинченко все формальности удалось закончить очень скоро, и он получил возможность отправиться не обычным путём, каким доставлялись на родину нижние чины, а с большим комфортом.
Добрые простые русские люди с первого же момента совместного путешествия не стали чиниться с этим взрослым ребёнком, бесстрашным удальцом во встречах с врагами Отечества и именно бессильным ребёнком при столкновениях с жизнью. Они помнили, чем ему обязана Лена, и Андрей Зинченко стал им близок, как родной. Да и сами-то Кочеровы по своему происхождению были не особенно далеки от казака, и это лишь способствовало их быстрому сближению.
Ещё на пути к Тонг-Ку Василий Иванович принялся посвящать Зинченко во все премудрости своих дел, и скоро смышлёный парень был в курсе их.
Уинг-Ти всё время скромно держалась в стороне. Восточная женщина сказывалась в ней, и она никак не могла привыкнуть к обращению с мужчинами запросто. Впрочем, зга застенчивость делала молодую китаяночку ещё более привлекательной.
Кончен сухопутный переезд; гигант-пароход понёс так неожиданно увеличившееся семейство по морским волнам.
Вот и Порт-Артур, этот чудный уголок — «окно» уже не в Европу, а в таинственную Азию, место, где твёрдо, на счастье народам Востока стала великая Россия.
На пароходе путникам пришлось услышать совсем незнакомое имя, произносимое с особым выражением:
— Тянь-Сю-Дзянь!
Смутно припомнил Василий Иванович, что это имя он уже слышал, и не раз, но где и почему слышал — старик сразу припомнить не смог.
— А позвольте спросить, кто это будет? — обратился он к разговаривавшим.
Те удивились:
— Как? Вы из Пекина и ничего о Тянь-Сю-Дзяне не знаете?
— Признаться, слышал, но не могу вспомнить, кто такой.
Слово за слово, Василию Ивановичу рассказали, что это последний отпрыск династии Мингов, или Пин-Чао, то есть династии мира. Каким-то образом он уцелел. До самоотвержения преданные ему горцы южного Китая укрыли претендента от руки наёмного убийцы, так что Дайцины (царствующая династия) не могли добраться до него. Среди этих горцев образовалось уже общество «Триадцев», более осмысленное, чем общество «И-хо-туан». Во главе Триады стал европейски образованный вождь, умный Су-Я-Чен, который, пользуясь смутным временем, готов был объявить Дайцинов узурпаторами, а истинным богдыханом Китая — минга Тянь-Сю-Дзяня, скрывавшегося в семье бочара из селения Гай-Джоу под видом подмастерья. Но это был необыкновенный бочар. Он сдал кандидатский экзамен в Пекине и был удостоен учёной степени.