— Русские пришли! — толковали они. — Неужели они собираются воевать с нами? Ведь мы никогда не вели с ними войн и не хотим нарушать эту традицию.
— Но зато они хотят воевать против нас!
— Напрасно! Китай никогда не был врагом России.
Однако наш русский отряд допущен был без сопротивления. Китайцы только посмеивались над ничтожной горстью русских и были уверены, что смогут истребить их всех до одного, лишь только будут получены о том приказания из Пекина.
Тихо-тихо в русском отряде. Ночь. Снят русские воины, но тревожен их сон. Все начеку. Каждую минуту может быть тревога. Знают все — и офицеры, и солдаты, — что им предстоит тяжёлый подвиг. Они шли сюда в полной уверенности встретить пустяшного врага каких-то жалких боксёров, вооружённых чуть ли не луками со стрелами. Никто не сомневался, что скопища их разбегутся при первой стычке. И что же? Вместо жалкого сброда даже не бунтовщиков, а просто заурядных нарушителей порядка пришлось маленькому отряду стать лицом к лицу с грозным врагом, с профессиональными солдатами, вымуштрованными такими опытными учителями, как германские инструкторы. Но никто из этих беззаветно преданных своему долгу людей, простых сердцем, не мудрствующих лукаво, не думает об отступлении, не думает об ужасной опасности. Все твёрдо надеются на Божью помощь и готовятся до конца исполнить свой долг...
Спят герои, но нет времени для сна их командиру. Полковник Анисимов не смыкает глаз. Он больше, чем кто другой в отряде, понимает всю опасность положения, но лицо его даже весело, с губ не сходит улыбка. Ничто не страшит его: он — русский! Нет времени ему ни для отдыха, ни для спа. То и дело слышен стук копыт, или возглас:
— А где полковник?
Это являются с донесениями уже высланные на разведки казачьи разъезды. Молодцы-сибиряки необыкновенно быстро освоились со своим положением, с местностью, и, едва отряд стал лагерем, уже начали рыскать в окрестностях Тянь-Цзиня. Сведения, которые приносили они, все были необыкновенно ценны. Трудно было себе представить, как им удавалось добывать их в стране, языка которой никто из них не понимал; сказывалась необыкновенная русская смётка, необыкновенное умение русских людей приноравливаться ко всяким обстоятельствам.
Вот два казака на всём скаку остановили коней у помещения, занятого штабом отряда. Остановили так, что кони присели на задние ноги.
— Тише вы, дьяволы этакие! — послышалось из темноты. — Ишь угорелые!
— Чего лаешься!.. К полковнику! — громким шёпотом последовал ответ.
— С чем ещё?
— Из разъезда! Вести есть!..
— Так идите к адъютанту. Их благородие не спит ещё...
Спустя минуту оба казака уже были у начальника отряда.
— Что скажете, молодцы? — спрашивает тот, окидывая взглядом прибывших.
Вид их далеко не привлекателен. Ясно сразу, что молодцы успели побывать в переделке. Они запыхались, так быстро пришлось примчаться сюда. Шинели их в полном беспорядке; у одного пола разорвана пополам, у другого вместо мундира какие-то лохмотья. Лица перепачканы грязью.
— Из разъезда, ваше благородие... с донесением.
— А, хорошо. Что же?
— Китайцы идут... Видимо-невидимо китайцев... Только это не ихние солдаты, потому что без всякого оружия, а ежели у кого оно и есть, так самое ледащее, ничего не стоящее...
— Очевидно, боксёры! — замечает один из офицеров.
— Во-во, ваше благородие! Они самые и есть! — даже с какой-то радостью воскликнул один из казаков. — Все оголтелые какие-то! С флагами они. Мы было на них нарвались... как это они не догадались нас сцапать — уже и понять не можно...
По лицам казаков расплываются улыбки, будто они вспомнили нечто очень смешное.
— Уж простите, ваше благородие! — говорит один из них, вдруг потупясь.
— Простить за что?..
— Мы там кое-кого из них малость повредили... Зачем они на нас лезли, коли войны меж нами нет? Должны же мы были острастку им дать...
— Напали они на вас, что ли?
— Так точно!.. Мы, значит, разъезжаем самым смирным манером, а вдруг их откуда ни возьмись, боксёров этих самых, более чем полёта, пожалуй, охватили нас, лопочут что-то по-своему, а сами всё норовят с коней нас стянуть. Мы видим, дело плохо... Сперва этак ласково их — нагайкой то есть... одного, другого... не помогает... Не помогает! Не хотели, а пришлось повредить... Ничего, слава Богу! Отбились всё-таки!
Просто всё было в рассказе молодца. Он и сам не думал, что на первых же порах пришлось ему с товарищем совершить подвиг, на который вряд ли способен какой-либо другой солдат в мире. Оба они были действительно окружены толпой боксёров, намерения которых, очевидно, были враждебны. Молодцы поняли это и сперва «ласково» пустили в ход нагайки. Не подействовала эта ласка. Не долго думая, они с обнажёнными шашками кинулись на боксёров сами, гикая и крича «ура!». Это было вовсе не отступление, а нападение. Сама дерзость его подействовала на китайцев, не ожидавших ничего подобного. Они словно окаменели; когда же увидали, что двое или трое из них грохнулись с разрубленными головами, вдруг в паническом ужасе кинулись врассыпную. Казаки, не долго думая, ударились их преследовать, но вовремя заметили, что на подкрепление к их противникам бегут не десятки, а сотни китайцев, повернули коней и были таковы. Им было смешно такое проявление совершенно непонятной им трусости, и ни тот, ни другой не придавали ни малейшего значения своему подвигу.
— Спасибо, молодцы! — услышали они благодарность начальника. — Как фамилии?
— Зинченко! Васюхнов! Рады стараться! — воскликнули те.
— Да, это донесение очень важно! — заметил командующий отрядом, отпустив незаметных героев. — Нам нужно приготовиться ко всему... Но хуже всего эта полная неопределённость положения. Буквально не знаешь, с кем имеешь дело... Придётся выжидать; если нас не тронут, то нам и ввязываться нечего...
Появления боксёров в Тянь-Цзине долго ждать не пришлось. Около полуночи на 7-е июня скопища их с зажжёнными фонарями в руках вступили в китайский город.
Разом прежняя, хоть и грозная, но всё-таки тишина сменилась отчаянным шумом. Крики в течение нескольких часов не умолкали ни на минуту. Просто рёв какой-то доносился из китайского Тянь-Цзиня до русских.
В европейском городе воцарился ужас. Население его теряло голову. Предвидя предстоящие неистовства, семьи европейцев стали готовиться к выезду из Тянь-Цзиня, но как раз в это время было получено известие, что от Пекина к этому городу идут правительственные войска.
С великой радостью встречена была эта весть. Явилась надежда, что всё уладится, что солдаты богдыхана разгонят скопища боксёров... За чем же иным и было посылать императору свою гвардию?..
На боксёров смотрели только как на грабителей, разбойников, которые рады смуте, чтобы поживиться за счёт мирных жителей.
Боксёры стали скапливаться в Тянь-Цзине с первого июня, как сказано выше. Странно они вели себя! Оружие их действительно было «ледащее»: широкий плоский нож за поясом да длинное копьё с грубым, самодельной работы наконечником. Стрелки Анисимова только посмеивались над ними...
Не успели Зинченко и Васюхнов добраться до того места, где расположилась на стоянку казачья сотня, как вдруг раздался барабанный бой — мелкий, заунывный.
В одно мгновение весь полк был на ногах. Сна как не бывало. Стрелки поспешно расхватывали составленные в козлы ружья, офицеры суетливо выстраивали солдат в шеренги, а барабан всё трещал и трещал.
— Форменная тревога! Ну, братцы, кажись, дело будет! — пронеслось по рядам стрелков.
— Как пришли, так и за работу... Глядите-ка, братцы, что это такое?
Действительно, к выстроившимся стрелкам приближалось более чем странное шествие. До двух тысяч китайцев шли на наших, словно готовясь раздавить их своей массой, смести их со своего пути...
У каждого из наступавших был в руках зажжённый фонарь.
— Чего это они? — дивились солдаты. — Или думают, что нам темно целиться будет? Небось, не промахнёмся...
— Вот они, боксёры-то каковы... Ну уж и народ!.. Э! глядите-ка, стали!
Не доходя немного до стрелков, наступавшие действительно остановились, храня грозное молчание. Не было сомнения, что они сейчас бросятся в драку.
— Целься! — раздалась команда.
Ружья в руках солдат брякнули, и грозно ощетинившиеся шеренги были готовы встретить свинцовым ураганом наступавших изуверов.
А китайцы, между тем, подняв указательные пальцы на уровень глаз, поводили ими в разные стороны, громко выкрикивая таинственные заклинания, предписываемые им их верованиями. Они воображали, что этого будет вполне достаточно для полного уничтожения неприятеля. Конечно, роты стрелков продолжали стоять, как ни в чём не бывало.
Когда, по мнению боксёров, все силы небесные были созваны их заклинаниями, фанатики медленно двинулись вперёд.
— Рота!.. Пли! — пронеслась по рядам стрелков тихая команда.
Грянул залп, другой, третий.
Боксёры валились целыми рядами. Но это не действовало на оставшихся. Они по телам своих товарищей, хотя и очень медленно, но наступали.
Залпы следовали за залпами. Каждая пуля находила себе жертву. По самому поверхностному счёту больше пяти сотен фанатиков было положено на месте. Только тогда остальные несколько образумились. Под градом пуль оставшиеся в живых подобрали раненых и тела убитых и поспешили уйти[39], оставив стрелков в полном недоумении...
— Да зачем же тогда они и подходили-то? — поражались солдаты. — Или им жизнь надоела? Вот так война!..
Они не поверили бы ни за что, если бы им рассказать в то время, что эти их первые враги отказались принять от своего правительства огнестрельное и холодное оружие, — так они были уверены в том, что сами силы небесные охраняют их. Даже вид смерти на поле битвы не пугал никого из этих фанатиков. Чего им было бояться, когда у каждого из них за красным кушаком хранилось «божественное удостоверение» в том, что если кто-либо из них будет убит на поле сражения, то через семь дней непременно воскреснет...