т их Родины, и поэтому-то, вопреки своим симпатиям, они, лишь только было получено повеление из Пекина, открыли военные действия, справедливо считая их ответом на штурм Таку.
Как поражён был Нэ, когда утром 4-го июня, подойдя к Таку, он нашёл форты уже занятыми союзниками. Нэ растерялся. Вместо того, чтобы, пользуясь численным превосходством, отпять форты, что в этот день весьма легко было сделать, он отвёл свои войска. Даже не сделал и попытки штурма.
— Я не решился поступить иначе, — дрожащим голосом объяснял Нэ своему собеседнику Ма. — Об объявлении войны мне ничего не было известно.
— Но ты уже знал об ультиматуме союзников? Они прислали его в Тянь-Цзинь.
— Да, знал. Но мог ли я принимать подобный ультиматум всерьёз?.. Мой повелитель не отдавал мне приказания о войне с европейцами. А как я мог действовать без согласия своего правительства? Но и вы, кажется, допустили соединённый союзный отряд почти к воротам столицы.
— Я действовал по тем же побуждениям, которыми руководились и вы, мой дорогой друг.
— Вот видите! Но теперь у нас руки развязаны...
Ма глубоко вздохнул в ответ на это замечание. Он вспомнил, что случилось с ним при штурме Сичу. Без малого две тысячи его людей полегли под арсеналом, и даже эта потеря не привела ни к какому результату.
— Да, развязаны, — потупил он глаза. — Но мне кажется, что это ни к чему не приведёт.
— Как это? Разве наши силы недостаточны?
— Нет, не то... Но видите ли... И вы, и я — мы оба хорошо знаем наших противников.
— Надеюсь.
— Это давало нам полную возможность надеяться на успех в борьбе, теперь же борьба уже не имеет смысла.
— Почему так?
— Как почему? — вскинул глава на собеседника Ма. — Разве вам это не ясно?
— Понимаю, вы хотите сказать, что не будь здесь русских, мы вышли бы победителями?
— Да, я в этом уверен... Мои солдаты бегут, когда слышат их крик, да и вы со всем вашим корпусом не могли смять ту горсть русских, которая с непонятной смелостью нападала на вас за Тянь-Цзинем.
Теперь Нэ поник головой. Он ничего не мог возразить.
Оба генерала на минуту замолчали.
— Что же теперь делать? — спросил, наконец, Нэ. — Какое решение примете вы?
— Я решил исполнить волю моего повелителя и исполнить её честно.
— То есть продолжать борьбу?
— Да, непременно!
— Даже не веря в её успех?
— Даже не веря... Что поделать! Много придётся пострадать нашей Родине... Бедная она, бедная... Страдалица она! Но, может быть, это послужит ей на пользу.
— Вы думаете?
— Почти уверен. Несомненно, после погрома пробудится народное самосознание. Сейчас наш народ слишком миролюбив. Он слишком счастлив в своей жизни, но когда его постигнут беды, он сам начнёт искать исход и легко стряхнёт с себя иностранное иго. Вспомните, таковы ли были наши солдаты до японской войны? Тогда это был жалкий сброд, а теперь это — прекрасно обученная армия.
— Пожалуй, вы правы. Но этот погром, о котором вы говорите... Неужели он неизбежен?
— Неизбежен, повторяю.
— Однако европейцев в Китае всего горсть.
— Теперь. Но меньше, чем через неделю, их будут многие тысячи. А вскоре — и десятки тысяч... Имейте в виду, что они владеют теперь Таку, ключом к Пекину.
— Им не успеть за неделю собрать войска.
— Не забывайте про русских: они у нас под боком.
— Но вы, в свою очередь, не забудьте и того, что силы русских, по крайней мере, главные, будут отвлечены в Дунь-Сань-Шень[58]. В Хей-Лунь-Дзянь-Шень [59] уже послано из Пекина повеление цицикарскому дзянь-дзюню отвлечь русских, начав там войну против них.
— Когда бы так удалось! — опять вздохнул Ма. — Но что делать, неизбежного не избежишь! Что бы ни было, а мы должны продолжать начатое!
Опять несколько минут прошли в молчании.
— Мне кажется, прежде всего мы должны во что бы то ни стало, — сказал Нэ, — овладеть Сичу и уничтожить иностранцев в Тянь-Цзине. Это подействует ободряюще на наш народ и поднимет его против иностранцев.
— Да, это необходимо. И нужно успеть сделать это до прибытия к ним подкреплений.
— Я думаю, этот план удастся. Но, чу!.. Что это за шум?
Собеседники стали прислушиваться.
Из Сичу доносились звуки отдельных выстрелов. Там не жалели китайских снарядов, и пальба шла, не умолкая ни на минуту. К грому выстрелов в китайском лагере тоже привыкли, слух притупился, и поэтому удары гонга среди грохота пушек выделялись довольно заметно.
Ма и Нэ переглянулись. У них на лицах ясно отразилась тревога. Гонг указывал на то, что в их лагерь направляется некая важная персона.
С чем? Это был вопрос жизни и смерти для генералов.
Очень может быть, что в Пекине уже были получены известия об их неудачах, и разгневанная правительница посылала кого-нибудь объявить им своё неудовольствие, а это было равносильно смертному приговору.
Звуки гонга раздавались всё ближе. Ма и Нэ поспешили выйти из палатки. Прямо к ним приближался паланкин, перед которым несли жёлтые знамёна.
— Посланный «сыном Неба»! — восклицал бежавший впереди глашатай.
Паланкин остановился, и из него вышел мандарин, равный по своему положению обоим генералам.
Военачальники, однако, низко склонились перед ним, ожидая, что им придётся услышать от этого вестника.
— Вы, Ма, и вы, Нэ! — изрёк мандарин. — Слушайте! Величественный и могущественный «сын Неба», император наш, божественный Куанг-Сю, шлёт вам своё благоволение. Духи земли, воды и неба оскорблены белыми варварами; он решил изгнать белых из своей страны, дабы избежать мести божества. Война объявлена, и вам с высоты престола приказывается не щадить сил для изгнания иностранцев из пределов Китая.
Да, жребий был брошен, война была объявлена в то время, когда бои шли уже в нескольких пунктах...
Спавшая тысячелетняя махина пробудилась, рассвирепевший Дракон открыл свою «пасть»...
XXXIIТЯЖЁЛЫЕ ДНИ
огда на рассвете 4-го июня над Печилийским заливом окончательно расцвёл яркий солнечный день, кровавое дело было уже кончено. Побеждённые с позором бежали, победители мирно отдыхали после кровавой работы этой ужасной ночи.
С первого взгляда казалось, будто ничего ужасного не произошло в этих по-прежнему грозно молчавших фортах, казавшихся теперь совершенно вымершими. Победителей было слишком мало по сравнению с взятой твердыней, и теперь они с великим удивлением глядели на дело рук своих.
— Братцы, да неужто это всё мы сотворили? — с изумлением восклицал стрелок-солдатик, оглядывая внутренность взятого ротой Станкевича сильнейшего форта Таку с высоты окаймлявшего его вала.
— А то кто же? — отвечал другой стрелок, старослужащий сумрачный солдат. — Приказано было, вот и взяли... Вот и вся недолга!
— А китайцы-то где же?
— Китайцы-то? Фью! Митькой их звали! Китайцев, почитай, теперь и след простыл!
— Дивны дела Твои, Господи! Ни в жисть бы не поверил, что такую крепостищу можно было забрать!
Говоря так, солдатик с удивлением и ужасом оглядывал форт. Особенных следов разрушения не было заметно. Кое-где были груды щебёнки — последствия бомбардировки. Везде, куда только ни падал взгляд, видны были трупы защитников форта. Вид их был ужасен. Разгорячённые боем стрелки работали в эту ночь не штыком, а прикладами, раскалывая ими, как орехи, головы китайцам. Но всё-таки трупов, сравнительно с ожиданиями, было немного. Защитники форта, заслышав русское «ура», разбежались в ужасе, и внутри форта остались лишь те, кому не удалось спастись бегством.
— Стрелки! На работу — живо! — послышалась команда. — Форт убирать!
— Чего убирать-то? Снёс тела в одну кучу — вот и всё!
— Начальство скоро прибудет. Разве можно не в порядке встретить?
В одно мгновение все оставшиеся свободными от караулов стрелки, смешавшись с присланными с судов командами моряков, принялись за работу. Дело делали молча. Сказывалось свойственное русским людям почтение перед смертью. Павшие враги были для победителей уже не врагами, а просто покойниками, тела которых с честью следовало предать земле.
Незаметно было ни малейших попыток к мародёрству, к грабежу. «С мёртвого грех брать, — верил русский народ. — У покойника ежели что возьмёшь, он к тебе ходить начнёт». Так рассуждает весь народ, так были убеждены и добрые наши солдаты, эти славные дети великого русского народа. Они даже с нескрываемым ужасом говорили о том, что делалось в фортах, занятых японскими моряками.
— Обезьяны-то эти, — толковали солдаты, — как ворвались, сейчас же за грабёж... Всё дочиста обирают... Покойников так нагишом в реку и валят. Сейчас видно, креста на них нет!
В самом деле, японцы, в этом грандиозном деле явившиеся достойными, хотя и не равными, союзниками русских по храбрости, лишь только овладели фортами, штурм которых выпадал на их долю, сейчас же принялись за страшное дело грабежа и истребления.
Это они проделывали систематически. Как будто какая-то давно сдерживаемая расовая ненависть вдруг пробудилась в японцах к неожиданному врагу. Они никого не брал и в плен. Всякое чувство жалости молчало в сердцах этих низкорослых, желтолицых людей. Никому не было пощады. Японцы добивали даже легко раненных. Враг, даже и поверженный, оставался для них врагом. Они снимали с убитых всю одежду и бросали трупы один за другим в Пей-хо, предоставляя реке уносить их в залив.
Форты очень скоро были очищены ими, и они сейчас же принялись за укрепление их, на случай, если бы китайцы попробовали взять свою крепость обратно.
Любо-дорого было смотреть на этих людей за работой. Они быстро исправляли повреждения, очищали ров, ставили заграждения. Всё это они проделывали в полной тишине. Работа так и кипела.
Англичане и германцы, спустя очень немного времени, превзошедшие даже японцев в грабеже и жестокости по отношению к побеждённым и вызвавшие порицание всего мира, пока ещё не выказывали своих наклонностей. Они не грабили, но и сами решили отдохнуть после своего «подвига». В работе они поступали очень практично, заставив очищать форты тех китайцев, которые попались им в плен.