Шатов действительно сильно возмужал в эти дни тянь-цзиньских испытаний. Постоянные картины смерти приучают человека к мысли о ней, воспитывают в нём равнодушие к роковому концу, который возможен в каждое мгновение. Действительная опасность совершенно преобразует, перевоспитывает человека.
Так было и с Николаем Ивановичем. Ом, сентиментальный по природе человек, закалился и стал неузнаваемым. Сердце замолкло в нём с той поры, как исчезла всякая надежда на спасение «пекинских мучеников». Николаю Ивановичу были известны все слухи, все вести, приходившие из столицы Китая, и мог ли он не верить тому, в чём уверены были все вокруг него. Ни малейшего сомнения не было для него в том, что вся семья Кочеровых погибла ужасной смертью, и теперь злобное чувство разгорелось в нём. Каждый китаец, кто бы он ни был, стал ему личным заклятым врагом. В каждом из них Николай Иванович, видел палача дорогих ему людей...
Когда до его слуха долетел призыв к командиру, он сразу понял, что для него нашлось какое-то поручение, и полковник, давая его, предоставляет вместе с тем возможность молодому офицеру отличиться.
Не без некоторого трепета предстал Шатов перед командиром.
Тот сперва окинул его суровым взором, а потом строго официальным томом заговорил:
— Поручик Шатов, вы со своей ротой и полусотней казаков немедленно поедете вперёд. Пока люди отдыхают, вы должны подготовить переправу на тот берег реки. Здесь невдалеке, по японским картам, есть брод. Но это место — очень может быть — защищается китайцами. Вы там увидите сами, что и как: если возможно, то выбьете китайцев, если нет, займёте их до прибытия отряда. Поняли?
— Слушаюсь! — козырнул Шатов.
— С Богом тогда! Да слушайте... Прежде чем решиться на что-нибудь, не забудьте сделать с помощью казаков разведки...
Николай Иванович уже повернулся, когда услышал голос полковника опять. На этот раз тот говорил совсем другим тоном: что-то отечески-заботливое слышалось в голосе. Когда Шатов обернулся, то увидел перед собой не сурового командира, а доброго, милого старика, с отеческой нежностью смотревшего на него из-под густых нависших бровей.
— Уж вы, голубчик, постарайтесь! Я прошу вас об этом! — задушевно-ласково говорил полковник. — Пункт очень важный, а люди устали, выбились из сил... Так вы как-нибудь там... Ну, сами знаете... Вы — молодец у меня, каких мало...
— Будет исполнено! — улыбнулся Шагов.
— Верю, не сомневаюсь... Это и в ваших личных интересах, кажется? Всё к невесте поближе будете...
Лицо поручика даже и под загаром покрылось румянцем.
Полковник приветливо засмеялся:
— Ладно, ладно! Не буду больше... С Богом! Дайте, перекрещу на счастливый путь!
Николай Иванович обнажил голову, и старик трижды осенил его крестным знамением.
— Валяйте, родной! — подал он руку на прощание. — Жду скорой вести об успехе. Предоставляю всё на ваше полное усмотрение. Если что заметите, пришлите записку с казаком.
Шагов быстро направился к своей роте.
Кругом слышался шёпот:
Счастливец! В первую голову идёт...
— Уцелеет — быть ему с белым крестом.
— Да и то сказать: Шатов этого стоит; молодец, каких немного!
Николай Иванович слышал перешёптывания и чувствовал себя счастливым. Это было первое ответственное поручение, выпавшее на его долю. Являлся случай показать себя, выделиться из общей массы. Какой человек хладнокровно отнесётся к такому?
Когда Шатов подошёл к роте, там уже знали о данном полковником поручении. Солдаты приободрились, подтянулись. Прежнего утомления будто как не бывало. Казачья полусотня уже выдвинулась из рядов. Молодцы-сибиряки поглядывали весело, готовые, как всегда, идти не только на китайцев, но и в огонь и в воду.
Рота Шатова построилась в стороне. Николай Иванович прошёл по рядам, внимательно приглядываясь к лицам солдат, словно стараясь почерпнуть в них уверенность в успехе предприятия. И глядя на добрые загорелые лица, он и сам укрепился духом.
— Ребята! Полковник на нас надеется! — весело крикнул он.
— Рады стараться! — было дружным ответом.
— Да, нужно... Товарищам облегчение...
— Не выдадим уже, чего там! — слышались отдельные голоса.
— Отлично!.. Равнение напра-во!.. Справа повзводно — вперёд!
Рота двинулась с места и, пропустив вперёд казаков, стала быстро обгонять отряд.
Когда Шатов пропускал казаков, то с большим удовольствием заметил среди них Зинченко, тоже Весело вскинувшего глаза на офицера.
Давние симпатии связывали двух этих людей, совершенно различных по своему положению. Ничего панибратского или такого, чего не допускала бы воинская дисциплина, между ними не было, но между тем оба они радовались, когда встречались друг с другом. Кроме того, Зинченко все ценили не только в его сотне, но и в других войсковых частях; имя этого казака было известно даже и высшим начальникам — Зинченко дорожили. Да и было за что. Как-то так получалось, что Зинченко будто из-под земли добывал всегда самые точные и полные сведения о неприятеле, и не было случая, чтобы его донесения оказывались ошибочными.
Только Шатов знал секрет казака, а также и то, что если идёт куда-нибудь русский отряд, то поблизости от него всегда укрываются сыновья несчастного Юнь-Ань-О, с непостижимой ловкостью и хитростью следившие за своими соотечественниками и сообщавшие русским всё, что могло быть полезным для последних.
Казак умел совершенно незаметно сообщаться со своими приятелями и уверился в них так, что даже перестал проверять их сообщения.
— Не обманывают ли тебя эти китайцы? — как-то выразил сомнение Шатов.
— Это Чибоюйка-то с братишкой? Да что вы, ваш-бродь! Какие они китайцы! Разве по косе только! Да они всех своих длиннокосых, как вода огонь, любят: только и стараются, чтобы поменьше их на земле осталось.
— Однако странно это.
— Никак нет-с! За отца простить не могут. Да сестрёнка ещё... Где-то она, бедняжечка! Мстят они, значит, по-своему... Парни добрые, много нашим пользы от них.
И теперь, увидев Зинченко в числе назначенных под его начальство казаков, Шатов ещё более уверился в успехе предприятия. От него будут самые верные сведения о противнике, а стало быть, и шансов на успех становилось больше.
Маленький отряд Шатова скоро обогнан товарищей, остановившихся уже на отдых, и остался один посреди бесконечных полей, тянувшихся вдоль ровного низкого берега Пей-хо.
XXXVТЯНЬ-ЦЗИНЬСКИЕ ГЕРОИ
атов перед тем, как его позвали к полковнику, заново переживал все недавние события, участником которых ему привелось быть. Воспоминания так и наплывали на него...
Живо припомнилось Николаю Ивановичу, какое радостное «ура!» вырвалось из груди изнемогавших защитников Тянь-Цзиня, когда с востока донеслись пушечная пальба и трескотня ружейных выстрелов. Все поняли, что это идёт генерал Стессель со свежими силами.
Да, это шёл он, шёл, отражая чуть не ежечасные отчаянные атаки китайцев.
Но разве возможно остановить реку в её течении? Разве возможно остановить русские полки, когда им приказано идти вперёд?
11-го июня генерал Стессель со своим отрядом был уже в Тянь-Цзине. С чувством гордости и со слезами радости обнял генерал-полковника Анисимова, сумевшего с горстью бойцов отстоять честь русской армии от неприятеля, в десятки раз сильнейшего.
Но на ликование не было времени.
Безостановочно работал в Сичу прожектор, посылая в Тянь-Цзинь световые телеграммы, одна другой отчаяннее. Туго приходилось засевшему там отряду, и не было возможности ни одного мгновения медлить с помощью.
В ночь на 12-е июня только что прибывшие стрелки вместе с защитниками Тянь-Цзиня и с европейским отрядом уже пошли на Сичу выручать товарищей, попавших в беду из-за легкомыслия английского адмирала.
Была ночь безлунная, непроглядно мрачная. Только один Тянь-Цзинь был освещён заревом горевших домов, Канонада из китайских фортов смолкла. До тех пор дерзко нападавшие враги словно почувствовали, что теперь им самим придётся плохо, и оробели, пали духом и готовились уже не к нападению, а к защите.
У канала к отряду присоединился ещё десяток, можно сказать, разношёрстных английских рот, поступивших, как и весь отряд, под начальство подполковника Ширинского.
Пошли. Китайцы с фронта заметили это движение, и поняли, что оно значит. Шрапнель хлестнула по воде канала, но, к счастью, китайские артиллеристы были не из важных, скоро пристреляться к движущейся цели не были в состоянии, и их выстрелы не причинили вреда.
Шатов со своей ротой был в этом отряде. Его, как офицера более или менее знакомого с окрестностями, назначили в цепь. Тут приходилось держать ухо востро. Действительно, только что переправились, как перед цепью уже появились китайские кавалеристы. Роты развернулись. Раздалась команда стрелять залпами. Защёлкали выстрелы, и сразу же китайские всадники закувыркались с лошадей. Оставшиеся повернули и бросились врассыпную.
Путь был очищен.
Живо припомнил Шатов, как, выйдя из леса, они откуда-то услыхали громкое «ура». Это осаждённые в Сичу заметили освободительный отряд. Китайцев уже не было, они все разбежались, едва только союзники начали выходить из леса.
Отряд Сеймура был освобождён.
После храбрый лорд говорил; что он без труда пробился бы через китайские полки, но ему жалко было бросить раненых, участь которых в этом случае была бы ужасна.
Что бы ни говорил почтенный лорд, очутившись на свободе, а факт остаётся фактом: только русскому подполковнику Ширинскому обязан он был своим избавлением от решительного разгрома.
Дальше припомнил Николай Иванович всё происшедшее во вторую половину июня. Шальная пуля в это время и уложила его на несколько дней на лазаретную койку; но он всё-таки оставался в непосредственной близости от совершавшихся грозных событий. Более двух педель прошли в постоянных боях с китайцами, не оставлявшими своих укреплений. Китайские генералы, видя, что русские и союзники не повели на них немедленно по своём приходе нападения, вообразили, что союзники боятся их, и осмелели настолько, что стали выходить из города, Зажигать дачи европейцев в окрестностях Тянь-Цзиня, захватывать дома англичан. Нападения их становились чаще день это дня. Они могли бы пр