А в это время русские были уже на городском валу и взобрались на железнодорожную насыпь, за которой они увидели китайскую батарею и лагерь.
Подпоручик 12-го полка Краузе бросился на батарею и мгновенно отбил четыре орудия, перебил часть прислуги и взял остальных в плен.
Китайцы в смятении забегали по лагерю, не зная, что предпринять. Произвели они было попытку увезти оставшиеся четыре орудия, но русские подстрелили лошадей у трёх из них, и увезти китайцам удалось только одно.
Пока происходило это, авангардные роты подполковника Ширинского все уже собрались на железнодорожной насыпи, важнейшей из позиций. Семь прекрасных дальнобойных и скорострельных орудий Круппа стали трофеями победителей. Их сейчас же приладили и обратили против их же недавних владельцев.
Китайцы потеряли присутствие духа. Кое-где ещё шла перестрелка, но победа с этого момента склонилась уже к русским войскам. Участь Тянь-Цзиня была решена.
Китайские войска охватил ужас. Солдаты богдыхана видели, что русские неустрашимо наступают вперёд, что ни пули, ни гранаты, ни шрапнель не останавливают их. Тогда они вообразили, что само небо покровительствует их противникам, скрывая их движение густым дымом. Это соображение убедило их в полной бесполезности сопротивления. Солдаты стали бросать ружья и разбегаться кто куда. Китайский город, огромный лагерь, все импани-форты с орудиями — всё было брошено на произвол судьбы. Но пушки китайцев ещё не смолкали. Они в этот день, можно сказать, пели свою «лебединую песню»; только к вечеру они стали смолкать, а на другой день ни одного китайского солдата или боксёра не оставалось в Тянь-Цзине.
Второй оплот Пекина пал перед силой русского оружия.
Как Таку, так и Тянь-Цзинь — это дело русских рук. Русские чудо-богатыри доказали всему миру, что нет силы, которую они не заставили бы склониться перед собой, нет крепости, которая не пала бы перед, ними.
XXXVIНА ПЕКИН
сё это совершенно ясно припомнил Шатов теперь, готовясь к опасному поручению своего командира. Он решил идти до конца, не отступая, напролом, как говорится: уж очень хотелось молодому офицеру покачать себя перед видимо расположенным к нему полковником.
Они отошли уже довольно далеко от главного отряда: Шатов ясно видел, что солдаты сильно притомились и выбиваются из последних сил.
«Нужно дать им отдых, а то они ни на что не будут годны!» — решил Шатов и остановил отряд.
— Ложись, ребята, где стоишь, отдыхай, кто как хочет, — заговорили солдаты, опускаясь на землю.
Тяжёлое физическое утомление было на лицах у всех. Казалось, заставь их пройти ещё версту — и все они лягут на месте от полного упадка сил.
Кто-то развернул сумы, доставая сухари, но большинству было не до еды: только бы дух перевести, а всё остальное потом.
Сам Николай Иванович не терял ни минуты. Сразу после остановки он приказал позвать к себе казацкого офицера, командовавшего полусотней.
— А дело-то не шуточное предстоит нам, Митрофан Никанорович, — встретил он его.
Казак, пожилой, начинавший седеть подъесаул, с топорщившимися кверху усами, пошевелил ими и как-то мрачно заметил:
— Уж на войне какие шутки!
— Конечно! Так вот что же мы с вами теперь делать станем?
— Инструкция командира есть. Так вот... согласно с ней.
— Какая там инструкция! Инструкция всегда одна не отступать!
Казак словно обиделся:
— Помилуй Бог, отступать! Зачем же!
— И не отступим, а в отношении прочего приказано поступать по усмотрению.
— Что же! Так и будем!
— Так вот... Усмотрение-то и нужно!
— На разведки, что ли, выслать?
— Это первым делом... Цепь уже выставлена... Пусть те из ваших, кто поотдохнул, посмотрят, что там такое... А мы с вами обсудим после, как приступить к делу.
— Хорошо-с, я вышлю разъезды...
— Вы Зинченко не забудьте... А потом милости просим ко мне поснедать, чем Бог послал.
Лицо подъесаула прояснилось.
— Вот за это спасибо... У меня-то, признаться, насчёт съестного плохо!
— Так вот милости прошу...
— Спасибо. Я мигом распоряжусь.
Минут через пять послышалось фырканье казачьих лошадей, потом их топот по каменистому грунту, и немедленно вслед за тем к Шатову явился подъесаул.
Николай Иванович уже приготовился к визиту. Прямо на земле разостлал он чистый платок, поставил флягу с ромом, хлеб, куски холодного мяса. Был у него и сухой чай, можно было бы и воду, пожалуй, вскипятить, да Пей-хо так пропитался трупным запахом, что Николаю Ивановичу пить его воду было противно, и он прибегал к ней только в самых редких случаях.
Казак явился не с пустыми руками.
— Мы к вашему чайничку с нашим самоварчиком, объявил он, показывая Шатову курицу, только что освежёванную.
— Откуда это? — удивился поручик.
— Казаки принесли. Я было тоже «откуда?» спрашиваю. Смеются стервецы... «Бог послал», говорят. Я Допытываться не стал. Кто их там разберёт? И что бы вы думали! Курица-то живая была. «Ежели, говорят мои-то стервецы, — по такой погоде да говядину везти, протухнет так, что вашему благородию и подать невозможно». Ну да всё равно, спасибо и на том. Сжарить бы хорошо...
— Что же, это можно, пожалуй. Пока день, и огня заметно не будет.
— Так вот, прошу, распорядитесь...
Скоро курица поспела на небольшом костре. К тому времени между обоими офицерами уже велась задушевная беседа.
Подъесаул, несмотря на свою суровость, оказался очень словоохотливым. Он был с Амура, часто встречался с китайцами и маньчжурами и отзывался о них с большой похвалой.
— Хороший народ, трудящийся. Жаль, что теперь поссорились, очень жаль...
— Ну какой же хороший! — отозвался Шатов. — Слыхали, что в Пекине наделали?.. Неужели это хорошо?
— Худо, правду скажу, худо, что и говорить. Только одно я думаю: на их месте каждый так же бы поступил. Очень уж их разобидели. Приходят чужие, своевольничают, законов не уважают. Посмел бы кто у нас в Сибири — косточек не сосчитал бы. А что белый народ они там у себя в Пекине попортили, так ежели лес рубят, щепки летят...
Шатов не нашёлся, как возразить.
— Как вы думаете, доберёмся мы до Пекина? — спросил он.
— А чего же не добраться-то? Мы не английские барс, что иначе, как по железной дороге, и двигаться не могут... Вон уже сколько отмахали. Дойдём! За милую душу!
— Да я не про то. В этом-то и я не сомневаюсь.
— А вы про что же?
— Китайцы-то пустят ли нас в Пекин? Вот про что!
— Посмотрел бы я, как это они нас не пустили бы! Говорю же вам, что народ это мирный. Только и думают, как бы от трудов своих пропитаться. А войны прямо терпеть не могут. Сами знаете: у нас солдат — христолюбивое воинство, везде в почёте; у них же презреннее солдата нет никого. Вот они какие воины, их всякий обидеть может.
— А боксёры?
— Это молохи ихние? Так те что? С голыми руками на штыки лезут, только молитвы бормочут! Их, хотя им нет числа, брать во внимание нечего.
— Уж будто они безобидный народ! — усомнился Николай Иванович.
— Не то чтобы безобидный, им тоже, что нашим амурским хунхузам, живой в руки не попадайся, а не опасный народ они. Наши хунхузы — совсем другая статья. Те разбойники, и драться лихо умеют, а эти, — и вместо определения казак сплюнул. — Да вот, к примеру сказать, помните, как мы были припёрты в Тянь-Цзине, пока его превосходительство генерал Стессель не изволили прибыть с подкреплениями? Так вот тогда, позвольте-с, 7-го июня это было, заслышали немцы, что со стороны Таку выстрелы слышны, пушки, значит, там заговорили. Ну, послали сотню казаков, ещё Ловцов, Григорьев и Семёнов с ними ходили. На пять вёрст отошли, тут их и окружили эти самые боксёры. Да как окружили-то — что стеной — куда больше тысячи их было. А сотня велика ли сила? По-настоящему, плюнуть да растереть, и следа от неё нет. Так что же вы думали бы? Казачки, как пить дали, пробились. Один было поотстал. Хотели выручать идти; машет — не надобно, дескать, сам управлюсь. И управился, шельмец! Обленили было его боксёры, кто под уздцы коняку, кто с седла стащить норовит, только он как принялся шашкой работать, мигом дорожку прочистил — как от стены горох, посыпались... Вот какие вояки. А о том, как Дмитриев, Корчин да Большаков с этим английским парнем через все их лагери пробивались, сами слыхали...
Старик разговорился, и лицо его оживилось... Рассказы сыпались за рассказами. Шатов слушал его довольно рассеянно. Он вспомнил, что в боковом кармане его мундира лежит письмо от Варвары Алексеевны. Молодая Кочерова просила будущего своего шурина при первой возможности уведомить свёкра и свекровь, застрявших в Пекине, что она добралась до Благовещенска благополучно, мужа ещё не видела, хотя он обещал поспешить к ней. Судя по письму, никаких грозных признаков волнения в Маньчжурии не замечалось, хотя давно уже была объявлена мобилизация. Это письмо Шатов получил, когда в Тянь-Цзинь пришёл отряд Стесселя и роздана была прихваченная с собой корреспонденция. Но с того времени, как было написано письмо, прошло более полутора месяцев. Никаких вестей из Маньчжурии не приходило, и кто мог знать, как там изменилось за такой срок положение дел.
Шатов воспользовался случаем и спросил своего собеседника, что бы могло выйти из нападения китайских войск на русскую границу.
— Трудно-с это предвидеть и решить, — отвечал казак. — И так, и этак может быть. Если у них там всё подготовлено, то в первую голову они наших «за столбами»[61] расчешут, потому что наша граница совершенно открытая: друг против друга стоим, и только река промеж нас. У них там и крепости всякие хотя бы Айгунь, что вблизи Благовещенска стоит, а у нас там лишь на собственные кулаки вся надежда. Христолюбивого воинства там нет, всё сюда ушло. Станицы по Амуру пусты. Так что на первых порах китайцы легко возьмут верх. Но потом им несдобровать. Знаю я наших сибиряков, в обиду себя не дадут. Там у них к тому же и генералы — молодцы все, орлы, одно слово. Один Грод