обще русских чиновников — никогда никого не обижали. А если у «капитанов» и выходили кое-какие «недоразумения» при расчётах с китайскими рабочими, то они скоро улаживались, не оставляя между теми и другими особой неприязни.
Харбинцы были русскими пионерами в этой местности, и они гордились этой своей ролью. С их приходом край оживился, у населения явился заработок, завязалась торговля, весёлые свистки паровозов всколыхнули угрюмый, безлюдный край.
И вдруг с безоблачного, казалось, неба ударил неожиданный гром!
Маньчжурские генералы частенько бывали в Харбине. Их принимали, как самых дорогих гостей. Ничего опасного не было слышно. Даже когда пришли вести о событиях в Печили: о штурме Таку, осаде Тянь-Цзиня, и то край оставался спокойным.
Правда, произошли кое-какие беспорядки около Харбина, но им невозможно было придавать большое значение. Ещё 21-го июня, когда уже между Таку и Тянь-Цзинем произошла не одна кровопролитная битва, господин Югович находил, что на линии всё обстоит благополучно.
Три дзянь-дзюня: цицикарский, гиринский и мукденский ручались за полное спокойствие страны, если только русские сами не начнут военных действий.
Вдруг — это было 25-го июня, — как снег на голову, упало на харбинцев предложение мукденского дзянь-дзюня убраться подобру-поздорову из Маньчжурии, сдав железную дорогу китайским уполномоченным.
Сперва никто не хотел этому верить.
— С ума он, что ли, спятил? — говорили про мукденского дзянь-дзюня. — С чего это он?
— Это действительно насмешка! Как могла осмелиться такая мелкая сошка, как обыкновенный дзянь-дзюнь, обращаться с подобным предложением? Это же равносильно объявлению войны.
— А под Таку-то!
— Что под Таку?
— И пониже чином были, да осмелились же.
— Но ведь там не китайцам чета были... Не дзянь-дзюнишка какой-нибудь.
— Однако он не один — цицикарский и гиринский дзянь-дзюни тоже подписались.
— Такая же мелочь!
— Мелочь-то мелочь, а как бы беды не наделала она всем нам!.. В Цицикаре объявлена мобилизация... Плохо наше дело.
Но скептиков было меньшинство. Всех восхищал ответ, посланный Юговичем мукденскому дзянь-дзюню:
«Я вижу, что дзянь-дзюнь Мукдена позабыл долг верной службы своему государю, позволив себе сделать подобное предложение подданным дружественного государства, работающим в Маньчжурии на пользу обеих стран».
— Здорово! По-русски! Молодец Югович! Так и отрезал! На-ка теперь выкуси, дзянь-дзюнишка подлый! Что? Взял? Сам изменником очутился! только и слышалось в эти дни в Харбине.
Но скоро оказалось, что мукденский дзянь-дзюнь не изменник, а верный слуга своего государя, не осмелившийся предпринять ни одного шага без повеления свыше.
Из Телина пришло известие о задержанном было императорском указе относительно открытия военных действий против русских. Стало известным также, при каких обстоятельствах очутился он у китайцев.
Вместо прежнего оживления воцарилось смущение.
— Да как же наши-то там? — сетовали харбинцы. Попридержали бы указы-то... Когда ещё прислали бы вторые экземпляры?
— Что поделать! Опростоволосились!..
— Самим придётся рассчитываться, да и нам тоже достанется.
Вскоре пришло новое известие об отступлении телинцев. Вместе с тем стали множиться известия о нападениях скопищ китайцев на железнодорожные станции и посты. Господин Югович уже озаботился сбором всех служащих в Харбине.
Подошёл после геройского отступления и телинский отряд.
Это радость была для всех в Харбине, когда увидели входящих телинцев: караван и отряд. Их уже все считали погибшими и встретили, как воскресших из мёртвых. Офицеров благодарили, по они скромно указывали на тех, кто с беззаветной храбростью шёл за ними, сокрушая силы врагов.
— А кто из молодцов молодцом был, — рассказывали возвратившиеся, — так это Шаховцев.
— Из третьей сотни? Семён?
— Он. Все были храбры, а он храбрее всех... Первым в атаки ходил... Жаль молодца!
— А что с ним? Ранен? Убит?
— Хуже! Лучше, если бы так!
— Что же?
— В дисциплинарный батальон приговорён... Придётся отправить[71]!
Однако когда восторги встречи прошли, Харбинцы увидели, что положение их не из завидных. В Харбине было к этому времени несколько тысяч безоружных агентов китайской магистрали и их семейства. Волей-неволей спешили всех, кого только можно было, отправить в Хабаровск. Заблиндировали, чем могли и как могли, пароход «Одесса», дали ему на буксир баржи и отправили в путь по реке, уже занятой китайцами.
Не одно сердце в Харбине замирало тревожно, когда «Одесса» отвалила от пристани. Разве можно было поручиться за благополучное прибытие в Хабаровск? Всем было известно, что китайцы возвели по Сунгари батареи, и вряд ли можно было надеяться на то, чтобы они не попробовали уничтожить русский пароход.
На «Одессе» же было самое дорогое для оставшихся: жёны и дети...
Китайцы, засевшие по обоим берегам реки, стали беспощадно обстреливать пароход. Пули жужжали, как огромный рой пчёл, сыпались без перерыва и в таком изобилии, что пароход был превращён в решето.
Детей уложили в трюм, прикрыв подушками и узлами, какие нашлись.
Инженер Беренштейн, застигнутый на палубе, был убит. Дочери госпожи Ивашкевич прострелили ногу. Были ещё несколько раненых, но сравнительно немного.
А пули сыпались градом, прыгали в каютах по столам, разбивая посуду, продырявливая платья. Одна дама тут же на пароходе разрешилась; ребёнка оказалось не во что завернуть, так как чемодан с пелёнками весь оказался продырявлен; нашли 21 пулю.
Женщины вели себя, как настоящие героини — ни слёз, ни жалоб. Бессемейные разносили воду для утоления жажды, помогали баррикадировать пароход дровами и корзинами, не позволяя детям рисковать собой. В этом аду и дети вели себя геройски. Раненая девочка госпожи Ивашкевич четверо суток пролежала в грязном трюме, в лихорадочном жару, без хирургической помощи, без перевязки, и ни стонов, ни криков не вырывалось из её уст. Жара стояла невыносимая, поскольку паровой котёл раскаляли так, что он едва не взлетал на воздух. Капитан — простой русский мужичок — вёл себя с редким присутствием духа при этой ужасной! перестрелке и спросил, что предпочитают пассажирки: попасться в руки китайцам или рисковать взорваться вместе с пароходом:
Все женщины выразили согласие на; последнее. С бешеной скоростью летел пароход по обмелевшей от июльской жары Сунгари; была сделана маленькая передышка лишь тогда, когда пошёл дождь, заставивший китайцев прекратить пальбу.
Пароходу всё-таки удалось после пятидневного плавания благополучно доставить своих пассажиров в Хабаровск.
Это было 9-го июля, а 13-го на рассвете огромные силы китайцев подступили уже к Харбину.
Наступали они с двух сторон, везде оттесняя русские охранные посты. Наступавшие сжигали мосты, и скоро уже густые цепи их стрелков показались на пространстве между Старым и Новым городом и Пристанью.
Вблизи Нового города есть небольшой русский посёлок, названный по имени одного административного лица Ваховкой, или Ма-Ди-Гао по туземному названию. Это-то местечко и должно было скорее всего подвергнуться нападению наступавшего неприятеля.
Известия, одно другого тревожнее, приходили к генералу Гернгроссу. С одной стороны уведомляли, что телеграф перестал работать, с другой доносили, что китайцы устанавливают орудие и пристреливаются, что снаряды их стали уже ложиться в Ваховку. Из Старого города сообщали, что китайцы заняли ханшинный завод в одной версте, и только ружейный огонь сдерживает их от дальнейшего наступления. Они шли уже на Новый город; густые колонны их под прикрытием стрелковой цепи надвигались и на Пристань... На Харбин велась правильная атака со всех сторон.
Китайцы действовали по всем правилам стратегии, и их стрелки подобрались уже к штабелям дров на Сунгари и открыли оттуда огонь, который начал уже охватывать фланги.
С каждой новой минутой успеха китайцы смелели всё более.
— Войсковому старшине Логинову взять ханшинный завод! — полетело приказание в Новый город, где засели казаки, сдерживавшие наступление китайцев.
С двух сторон, поддерживаемые меткими залпами с позиции, кинулись русские в лихую атаку. Генерал Гернгросс с резервом быстро полетел им на помощь — на рысях. Но до завода было ещё далеко, когда прямо к генералу подскакал запыхавшийся от быстрой езды казак.
— К вашему превосходительству! — рапортовал он, переводя дыхание. С важным донесением.
— Что такое? — спросил генерал.
— Честь имею доложить, завод взят, и китайцы оттуда изгнаны.
Генерал сразу почувствовал облегчение.
Взятие завода — это почти была победа.
Молодец войсковой старшина, получив приказание, не стал долго раздумывать.
— Приказано, значит, сделано! и он повёл своих людей на штурм ханшинного завода, где китайцы уже успели укрепиться.
На русских героев так и сыпались пули. Враги безостановочно стреляли со стен и из башен, русские начали было отвечать на их огонь.
— Нечего, братцы, время тратить! Чего порох-то даром жечь! Деньги за него ведь плачены! говорили казаки. Можно и так прогнать.
Логинов указал им на завод:
— Ребята! Кто со мной, вперёд!
Не прошло и трёх минут, как могучее «ура!» уже гремело у стен завода.
Молодцы, забыв о пулях, принялись за работу. Пробивали бреши — кто работал штыком, кто лопатой, кто ломом.
Эта работа сперва не ладилась. Как ни велико было мужество штурмующих, а всё-таки работать приходилось под обстрелом.
— Чего, ребята, копаться-то! — крикнул Шишов. — Прямо на стены — и вся недолга!
Он побежал к одной из башен. По всей вероятности, Шишова не расслышали. Только одни казак Колосов последовал за ним. Эти двое удальцов в одно мгновение вскарабкались на стену. Китайцы так были ошеломлены, что не догадались даже сбросить их. Когда опомнились, момент уже был пропущен. На стене были уже не двое, а все их товарищи. В то же время с противоположной стороны вскарабкался со своими канаками герой телинского отряда, вахмистр Жалнин, и открыл по неприятелю огонь. Шишов же и Колосов, а с ними и остальные, обрекая себя на верную смерть, прыгнули со стен внутрь завода и расправлялись с китайцами штыками. Пока кипел этот бой, через бреши ворвались две роты охранной стражи с поручиком Высочанским во главе и казаки. Как же было выдержать китайцам такой натиск? Они открыли ворота и бросились было наутёк, но и тут им не посчастливилось. Едва они стали выбираться из-за вала, как их встретили залпами телинцы Ржевуцкого, который был ранен и которого сменил хорунжий Косинов. Бедняги, не ожидавшие ничего подобного, пустились врассыпную.