Торжественно неслись звуки православных песнопений. Умилённо молились русские люди, волею судьбы оторванные от родины и занесённые сюда. Не чувство мести к побеждаемому врагу, не озлобление против него царило в этих простых сердцах, нет, они исполняли свой долг свято, честно. Это были славные защитники родины, для которых враг существовал только на поле битвы и то лишь тогда, когда у него в руках было оружие.
Итак, в Айгуне и Хайларе торжествовали победу, зато в Цицикаре, откуда по Маньчжурии разнеслись первые удары грома, господствовали смущение и уныние. Ещё бы!.. Вести одна другой отчаяннее приходили со всех сторон. Русские войска всюду перешли в наступление. Хайлар был взят, Айгун, Сахалин уничтожены; Харбин, который, казалось, совсем уже был в руках хвастливого Шеу благодаря своему положению между сильнейшими Ажехе и Ху-Лань-Ченом, был 21-го июля уже освобождён подоспевшим отрядом генерала Сахарова; вместо народного движения против русских народ обратился сам против возмущавших его боксёров. Теперь даже Шеу понял, что положение его критическое...
Он уже не расставался с приготовленной на всякий случай золотой пластинкой, которая должна была избавить его от всех будущих бед и ответственности за оставшуюся невыполненной похвальбу.
А в Благовещенске, где всё ещё так недавно трепетали за свою жизнь, шло ликование. Наперебой читали поздравительную телеграмму генерала Гродекова:
«С помощью Божьей и при доблести наших несравненных войск мы освободились от Айгуна. Поздравляю вас, вверенные вам войска, город Благовещенск и всю Амурскую область от лица службы. Благодарю вас за ваши искусные распоряжения. Передайте нашим несравненным молодцам моё самое горячее спасибо, а амурские казаки, впервые бывшие в бою, показали себя достойными преемниками своих предков, завоевателей Амура, героев Албазинского сидения. Амурскому казачьему войску слава, войскам, в бою освободившим Амур, ура, ура, ура!!!».
XLIIIОТСТУПЛЕНИЕ ЛЬВОВ
покойствие Варвары Алексеевны продолжалось очень Недолго. Общее ликование только усиливало её тоску. Она видела, как возвращаются победоносные войска, слышала постоянные вести о победах, об освобождении русских отрядов, там и сям в Маньчжурии отрезанных от главных сил китайцами, но той вести, которая была бы ей дороже всего, вести о муже — не было...
Напрасно добрые люди, у которых она поселилась в Благовещенске, старались развлечь её, это не удавалось.
— Варвара Алексеевна, голубушка, говорила Апиа Ивановна, — сегодня привезут китайские знамёна, пойдём смотреть!
Кочерова только слабо улыбнулась.
— До того ли мне! До торжеств ли, когда сердце разрывается на части... Ведь о Мише ничего не слышно.
— А вы утешайтесь надеждой: никто, как Бог!
Говоря так, Анна Ивановна старалась не смотреть на свою подругу.
Та скоро заметила это.
— Анна Ивановна, вы что-то скрываете от меня! — воскликнула она. — Ради бога, вам, наверное, что-нибудь известно...
Анну Ивановну всю так и передёрнуло: столько тоски было в этом восклицании измучившейся души.
— Э-эх! Один конец! — вдруг решительно сказала она. — Чего вам мучиться, лучше разом отрезать всё.
Молодая женщина схватилась за голову. Сердце её почти перестало биться.
— Вы о Мише? Что с ним? Убит? Замучен? — едва слышно лепетала она.
— Да нет же, нет! Экая вы суматошливая! Ничего не известно ещё...
— Но вы... вы сказали... не томите. Где Миша?
— Он... он ушёл из Мукдена... Вот всё, что известно здесь...
— Один... О, это — гибель!
— Нет же! С целым отрядом... Поручик Валевский начальник его.
— И что же? Где этот отряд? Разве его не выручили?
Анна Ивановна только руками развела:
— Ничего точно не известно! Все вернулись, а этот отряд — что в воду канул!
Варвара Алексеевна зарыдала.
— Миша, Миша мой! стонала она. — И зачем я не была около тебя! Я бы уговорила тебя, я бы спасла тебя... а теперь... О, Господи!
— Милушка моя, да перестаньте вы, родная! Сходите, помолитесь Николаю Чудотворцу, что с «Селенги» принесли... Зачем заживо Михаила Васильевича хоронить? Может быть, и вернётся... Точно ничего не известно! Эка! Столько людей! Не иголка же они, без вести не пропадут!.. Кто-нибудь да остался бы цел, весть подал бы... Право, сходите, помолитесь, сразу легче будет...
Добрая женщина путалась в словах. Она хотя и объявила, что будет говорить правду, но на это духа у неё не хватило. Да и как она могла сказать всё, что было уже известно о судьбе мукденского отряда!..
Впрочем, её слова подействовали на Варвару Алексеевну успокаивающе. Она и сама сообразила, что молитва — лучшее средство в те мгновения, когда сердцем и душою овладевает тоска...
Наскоро одевшись, она вышла из дома и направилась к церкви. В своём смятении она не замечала, какими сострадательными взглядами окидывали её на пути встречные.
— Никак молодого Кочерова жена? — спрашивали тихо за спиной.
— Какая жена! Вдова! Верно, панихидку по мужу служить идёт.
— Да разве его убили?
— Чего же ещё, когда в Ляо-Яне голова инженера выставлена на стене.
— Верховского, что ли?
— Его самого, и в клетке даже...
— Вот грех-то! Эх, бедная!.. А Кочерова жаль! Молодец был...
— Был вот, да весь вышел...
— По всей видимости, и могилок не сыщешь...
К великому своему счастью, бедная молодая женщина ничего не слышала из этих пересудов.
Горячо молилась она в церкви, слёзы ручьями текли по её побледневшему лицу. И чем более молилась она, тем более осенял её благодатный покой, умиротворял её душу, примирял даже с ужасным несчастьем... Готовая ко всему, вышла она ив храма и почти спокойная пошла домой.
А Благовещенск ликовал... Из-под Айгуна возвращались раненые и добровольцы. Они были привезены на пароходе «Благовещенск». Пароход был по-праздничному разукрашен взятыми в боях китайскими знамёнами... Среди них бросалось в Слава большое чёрное знамя с синей и красной каймами и жёлтыми надписями. Это было знамя боксёров. Тут же было красное с синей каймой знамя правительственных войск. Были и живые трофеи. На пароходе сидели раненые маньчжурки и маньчжурята, подобранные в разорённых фанзах и пощажённые победителями. За ними теперь ухаживали, как за своими, и заметно было удивление этих несчастных.
Среди этих людей, не пленных какие же это были пленники? — а скорее несчастных, которые теперь заслуживали сожаления, особенно выделялся один старик-маньчжур с вспухшими от слёз веками. Когда он высадился на берег, толпа встретила его с заметным сочувствием...
— Богатей ихний. Из Амма! — объясняли на берегу. — Теперь нищий...
— Война разорила?
— «Большие Кулаки» с толку сбили. Они обещали в три дня Благовещенск взять и все русские земли за Зеей им отдать...
— И что же?
— Сами знаете, что! Вон он, дым-то, столбом! И теперь ещё их фанзы горят... Старик-то волосы на голове рвёт. Тридцать лет, говорит, жил с русскими в мире и дружбе, а тут вот что вышло... Прибежал к нашим и говорит: хоть убейте, а в Китай не пойду!
— Оставили?
— Местные крестьяне за него поручились.
— Теперь расторгуется. У них это недолго.
Варвара Алексеевна уже знала о китайчонке Цапфу, которого взяли русские из разрушенного Сахалина, Китайчонок этот был Принят на воспитание одним из благовещенцев и пользовался в русской семье такими заботами и уходом, как будто он был родным сыном.
Не успела ещё Кочерова взойти на крыльцо дома, как Анна Ивановна встретила её громким криком:
— Голубушка, идите скорее! Вам телеграмма пришла!
— Откуда? — встрепенулась Варвара Алексеевна. — От кого?
— От кого — не знаю, а пришла из Владивостока... Верно, о Михаиле Васильевиче... А болтали, ведь, что и могилки не сыскать.
У Кочеровой даже руки опустились.
— Разве известно что?
Анна Ивановна спохватилась:
— Мало ли что болтают! Вздор всякий... Разве можно верить? Да, милушка, телеграмму-то скорее читайте. Что там?
Телеграмма была действительно из Владивостока. «Приезжайте немедленно в Порт-Артур, вы очень нужны», — значилось в ней. Далее следовала подпись того знакомого семейства, у кого Кочерова останавливалась перед отъездом в Благовещенск.
— Что это значит? Тут ничего не сказано! — вскрикнула не своим голосом Варвара Алексеевна. — Кому я нужна? О Мише есть вести? О папе и маме?.. Ехать, скорее ехать надо...
Анна Ивановна в душе была очень довольна этим отъездом.
«Погиб Михайло-то Васильевич, и сомнения в том не может быть! — размышляла она. Да, верно, и погиб-то непросто в муках... Пусть она лучше не от нас это узнает... Уж я и не представляла, как сказать ей о мукденских бедах... Пожалуй, с ума бы бедняжка сошла. Не шутка — всех потеряла. Свёкор со свекровью и золовкой в Пекине погибли, а муж здесь... Эх, горемычная!»
О мукденском отряде приходили в самом деле страшные известия... В гибели его и гибели ужасной никто.
С южной стороны Маньчжурии порт-артурскую ветвь Сибирской Магистрали охраняли два русских отряда — полковника Мищенко в Ляо-Яне и маленький отряд поручика Валевского в Мукдене.
В Ляо-Яне ещё с 14-го июня появившиеся боксёры начали своё дело разрушения: запылали казармы, мост, железнодорожные постройки. Мищенко высылал казачьи отряды для охраны их и наказания виновных. Китайские власти все извинялись, но мер к прекращению беспорядков не принимали. Приходилось действовать только своими силами. Без всякого объявления войны под Ляо-Янем происходили кровопролитные битвы. На русских наступали войска всех трёх родов оружия. Русские одолевали нападавших, потери которых в горячих боях достигали иногда нескольких сотен. Но долго это продолжаться не могло. Русские были уже загнаны в чумный барак, и китайцы сторожили их, не давая возможности выйти. Уходить было опасно, а оставаться — невозможно. Люди, выдержавшие беспрестанные бои, были переутомлены до последней степени, запас патронов подходил к концу. В отряде были раненые, женщины и дери, о спасении которых приходилось заботиться прежде всего. Решили уйти, и ночью, благодаря самоотверженности поручика Щёкина, это отступление удалось. Но отряд всё-таки погиб бы, если бы из Ин-Коу не подоспели к нему подкрепления; благодаря этому можно было продолжать отступление, пользуясь железной дорогой. Ляо-яньский отряд кое-как выбрался из смертельной опасности, достигнув занятого русскими Да-Ши-Цао, с потерями: 18 человек убитых, б пропавших без вести и 26 контуженых и раненых.