— Я приказываю вам назад! — закричал командир.
Пельо только рукой махнул ему в ответ и преспокойно отправился с китайцами в улицы Пекина.
Бледный, дрожащий командир отряда сообщил по начальству об этом случае.
— Да как же вы выпустили этого сумасброда! — накинулся на него главный начальник французского десанта.
— Но помилуйте, не мог же я стрелять в него! — оправдывался тот.
— Его немедленно замучают, и это будет на вашей совести...
Всех взволновало это происшествие. Обсуждали уже вопрос, как бы выручить бедного молодого человека, но так как обсуждение по существу и в деталях продолжалось битых два часа, то решили, что Пельо уже погиб и выручать его нечего...
Так и похоронили совсем молодца, когда вдруг со стороны заграждений пронеслась весть:
— Пельо здоров и невредим... назад идёт!
В самом деле, француз целёхоньким возвращался из своей прогулки по Пекину. Мало того, у него руки были полны всевозможными фруктами, которые с французской любезностью он поспешил предложить дамам.
Он был в несказанном восторге от приёма.
Оказалось, что его встречали с почестями, отвезли к какому-то (он не мог назвать имени) мандарину, там его угощали чаем, печеньем, фруктами, последних даже с собой надавали... Так радовался Пельо своему визиту, что, казалось, готов был снова полезть за баррикаду к такому врагу...
Дамы тоже были довольны тем, что молодой человек не забыл их. Они очень мило благодарили французика за память.
Вообще дамы, которым пришлось разделить осаду со своими супругами, к великому удивлению, оказались очень недурными хозяйками. Всегда в изящных изысканных туалетах, милые, грациозные, они даже находили время заглянуть на кухню, распечь поваров за дурное приготовление кушаний; за завтраком и обедом они с салонной изящностью разливали по тарелкам суп, раскладывали мясные кушанья. Чай они предлагали с такой милой услужливостью и с приветливостью, что невольно в их салонах забывались и свинцовый град, и лопавшиеся временами над головами осаждённых гранаты.
Мало того, эти милые бедняжки решились ради переживаемого времени на жертву почти немыслимую. Для баррикад понадобились ограждения, а для тех — мешки. Прелестные участницы осады снизошли до того, что нашили для укрепления баррикад мешков... из шёлка, атласа, гардин, ковров, награбленных европейцами в соседнем дворце принца Су. Драгоценные шёлковые ткани, подарки бесчисленных богдыханов, сохранявшиеся целые столетия, как святыни, под их нежными пальчиками быстро превращались в мешки, которыми укреплялись баррикады... Вряд ли когда-нибудь от Сотворения мира возводились во время войн такие укрепления... Баррикады в яркий солнечный день казались красивой театральной декорацией — так они пестрели всеми цветами радуги... Очевидцы отмечали с восторгом это сказочное великолепие.
Но несмотря на всё это, у русских — господ Покатилова, Попова — невольно зарождалась тревога. Дни шли за днями, а никакие вести извне к ним не доходили. Они не стояли за суммой, только бы подать о себе весть в Тянь-Цзинь, где, как они предполагали, должны были находиться европейские войска.
О том, что войска в Тянь-Цзине, осаждённые узнали от князя Цина, подписывавшегося на своих письмах к посланникам «князь Цин и прочие». Дин уведомлял посланников, что взятие Таку без предварительного объявления войны и последовавший на тех же основаниях поход на Тянь-Цзинь вынудили китайское правительство поднять оружие; Цин указывал, что до того времени против европейцев озлобились одни только боксёры и чернь, но осаждённые ничему этому не хотели верить. Мало того, прекращение бомбардировки, «перемирие», как они называли любезности, оказываемые им со стороны китайцев, все они считали опасением за будущее и вообще за предзнаменования близкого появления европейских войск в Пекине. Уверенность эта дошла до того, что на митингах был возбуждён вопрос об отливке медали в память осады, причём в виде надписи на этой медали предлагалось библейское «Мани Тэкел-Фарес».
— Самая подходящая к случаю надпись! — восклицал мистер Раулинссон. — Разве не походит в настоящее время Китай на царство Валтасара?
Этот вопрос обсуждался очень горячо. Ораторы даже забыли лаун-теннис, в который имели обыкновение потрать время от времени. Целые фонтаны красноречия изливались по сему поводу. На колокольной башне даже было вывешено объявление, и вопрос о медали явился самой жгучей темой бесед в эти дни.
Впрочем, были люди прозорливые, занятые вопросами более насущной необходимости. Приходилось думать, как удастся разместиться в Пекине, когда придут войска. Наиболее предусмотрительные с высоты стены начали уже приглядывать здания для своих квартир, а некоторые даже находили, что для этой цели с большим удобством может служить святая святых Китая — дворец богдыхана.
Одно время среди осаждённых был героем дня русский казак Бичуев. На него даже негодовали все эти европейцы, для которых русский человек представлялся чуть ли не чем-то вроде китайца.
Незадолго перед тем один из пекинских купцов Имбек отдал молодцам весь свой магазин, который легко мог подвергнуться разграблению со стороны китайцев. Матросы и казаки не замедлили воспользоваться удачным случаем и все из магазина перетаскали в посольство, поделившись своей добычей с американцами. Пошёл пир горой. Целые дни рекой лилось шампанское. Пили на славу из всех бутылок, не упустили случая выпить и Гуни-ади-Янос[78], которое, впрочем, «никому не поправилось». В запасах магазина был и стрихнин. Бичуев припрятал его на всякий случай, хотя всем было разъяснено, что это — страшнейший яд.
Вдруг Бичуев захворал лихорадкой. Доктор прописал ему хинин. Попробовал молодец назначенный приём — ничего, помогло. Вот он и решил своим сибирским задним умом, что если «малость» помогает, то взять и проглотить этого порошку побольше — всю хворость как рукой снимет и тогда можно будет вернуться к своему посту. Взял да и прибавил к хинину из своей баночки стрихнина. Конечно, сейчас же обморок, потеря сознания... Этот печальный случай сейчас же стал известным. Заохали, заахали, на Бичуева посыпались упрёки.
— Умрёт, непременно умрёт! — обсуждали этот вопрос. — Такой приём смертелен...
— Но это ужасно! Нас так мало, каждый человек дорог, и вдруг приходится терять одного из защитников...
Бичуевым интересовались, негодовали, жалели, ждали с минуты на минуту его кончины.
Сибиряк взял да и выздоровел. Русскому желудку и страшный яд нипочём оказался...
Господа европейцы даже в ужас пришли.
По их требованию, Бичуева даже показывали им, и они рассматривали его, как какого-то дикого зверя.
— Варвар! Дикарь! Кто бы в Европе остался жив после такого приёма! Европейская лошадь не выдержала бы. Всякий умер бы! Вот что значит быть культурным человеком, а подобным варварам и яд нипочём. Грубая натура!
Так толковали культурные европейцы, а Бичуев нисколько не чувствовал себя хуже от того, что его сибирский желудок оказался лужёным... Пожалуй, он даже судьбу свою благословлял за то, что оказался не европейской, а грубой русской натурой.
Однако смертных случаев было немного. Как-никак, а китайцы не упускали случая попалить из крупповских пушек по «осаждённым». Вероятно, им самим пушечный гром доставлял немалое удовольствие и развлечение. Снаряды так и сыпались и рвались, но когда бомбардировка усиливалась, из императорского города взвивались ракеты, и всё разом прекращалось — китайские «тигры» моментально становились ягнятами.
Всё-таки убитые и раненые были.
Умирали русские и от дизентерии. Слишком часто приходилось им занимать караулы по ночам в траншеях. Днём стояла необыкновенная нестерпимая жара, ночью земля невозможно охлаждалась. На долю же русских выпадали ночные караулы. И мёрли бедные русские матросики, охраняя спавших в тёплых постелях господ европейцев, мёрли тихо, без жалоб и ропота на свою судьбу, с одной только уверенностью, что души их и после смерти не останутся без поминовения. Не ошибались они. Под градом шрапнелей, рвавшихся в воздухе, под пулями, сыпавшимися с трёх сторон, совершал настоятель русской православной миссии архимандрит Иннокентий панихиды «по новопреставленным рабам Божьим». Трогательное зрелище, величественное зрелище эти панихиды представляли. В дни мести звучали кроткие моления к Господу любви и благодати о существах, жизнью плативших за преступления совершенно чужих им. людей, вызвавших сей ужасный взрыв злобы в миролюбивом народе...
Китайское правительство через князя Цина ежедневно поддерживало сношение с осаждёнными. Вряд ли бы где в самом, культурном центре Европы было выказано столько внимания, столько деликатности к озлобленным врагам, сколько выказывало китайское правительство к «пекинским сидельцам». На них ничего не действовало. С каждым днём они становились всё заносчивее и требовательнее. На Пекин уже смотрели, как на свою будущую добычу...
Уходить никто не хотел. Тонко всё было рассчитано у представителей культурной Европы. Знали все эти Раулинссоны, Миллеры и пр. и пр. к чему приведёт их «отсиживание». Если бы их всех посадили в поезд, если бы выстроились войска шпалерами для их охраны, они бы и тогда не ушли. Ибо не было бы повода к разграблению этой столицы, где тысячелетиями накапливались бесчисленные богатства!
Вот доказательство.
Желание дать в Тянь-Цзине известие о положении, казавшемся отчаянным, и получить оттуда хоть какую-нибудь весточку о том, что делается там, дошло до того, что директор русско-китайского банка Д. Д. Покатилов предложил 10 000 лап[79]. Сумма огромная — целое состояние. Конечно, нашёлся и охотник — китаец, слуга одного бельгийского инженера. Всё устраивалось, таким образом. Вдруг — совершенно неожиданное препятствие. Китаец был католиком. Не мог же он признаться в этом боксёрам или хотя бы китайским солдатам, если бы они начали опрашивать сто при проходе из Пекина! Если Париж, по отзыву Генриха II, стоил когда-то обедни, то и спасение нескольких тысяч погибавших (тогда в этом были уверены все) людей стоило невинной преднамеренной лжи, вынужденной грозными обстоятельствами. Китаец, кон