— Пусть так. Но китайцы разве не были предупредительно вежливы относительно вас? Можете ли вы пожаловаться, что вам причинили малейшее зло?
— Нет, нет, никогда!
— К вам сюда иногда заходит Синь-Хо. Знаете, его все даже у нас называют свирепым человеком. Такова репутация «сына Дракона». Что вы про него скажете?
— Мне он кажется не только не свирепым, но даже добродушным человеком. Но вот Уинг-Ти...
— Она, эта бедная девочка, вспоминает об отце... Печальна её участь. Но когда рубят дерево, то удаляют мешающие сучки, и никто не винит за это дровосека... Вы же называете Синь-Хо добродушным, а между тем, от одного его взгляда дрожат десятки тысяч людей. Вы даже видели величайшего патриота Китая — принца Туана. Показался ли он вам зверем?
— Да нет же, Вань-Цзы!
— Вы видели Тце-Хси, великую императрицу, замечательнейшую из женщин истекающего времени. Что она... кровожадная злодейка?
— Никогда! Она была так добра ко мне!
— Вот! Теперь...
— Позвольте, Вань-Цзы! — перебила его Елена. — Вы, конечно, любите свою родину и поэтому защищаете её правителей, но не забывайте, что мне Пришлось быть свидетельницей ужасов на улицах Пекина после бегства из вашего дома. Ах, Вань-Цзы, что было там!.. Эти расправы ваших фанатиков с их же братьями-земляками... и только за то, что они стали веровать по-другому! Это — изуверство. Это — стыд для целого народа.
— Они оставили веру предков и ради корыстных видов променяли её на другую... И вы ставите в вину целому народу, может быть и жестокую, по вынужденную обстоятельствами расправу.
— Да, да, это — позор!
— А Варфоломеевская ночь во Франции? А костры и тюрьмы инквизиции в Испании, а... Э, да что говорить!.. Это разве украшения народов? Братья убивали братьев только за изменение обряда, а не сущности... Что вы на это скажете?
— Это всё было очень давно, — смутилась девушка.
— Всё-таки было, а в Китае этого ещё не бывало... Явились европейцы, и народ заразился их нетерпимостью.
— Послушайте, Вань-Цзы, — даже несколько рассердилась Елена. — Вы тоже великий патриот, это несомненно. Патриотизм заставляет вас закрывать глаза на всё, что ни сделают дурного ваши соотечественники. Вы пристрастны...
— В чём, Елена?
— А эти осаждённые в английском, посольстве... Бедные, бедные! Какой ужас должны переживать они... Каждое мгновение жить под страхом смерти! Это так ужасно, что одни эти опасения должны измучить их вконец...
— Знаете что! — по-особенному подчёркивая каждое слово, произнёс Вань-Цзы. — Кто каждое мгновение живёт под страхом смерти, тому не до веселья. А если бы то было возможно, я провёл бы вас послушать, какие концерты задают ваши «осаждённые»...
— Этого быть не может! Вы не посмеете отрицать, что по несчастным осаждённым ведётся непрерывная стрельба...
— Из никуда не годных, проржавленных ружей, более опасных для стреляющего, чем для того, в кого стреляют...
— Но есть же убитые и раненые.
— Есть... Из десятков тысяч пуль одна какая-нибудь случайно попадает в цель.
— Но зачем же тогда вся эта комедия?
— Она вполне понятна... Да что вы! Неужели вы думаете, что по одному только знаку из этого дворца не были бы взяты прямо голыми руками все засевшие в английском посольстве европейцы? У принца Туана нашлось бы по тысяче людей на каждого из них Они убили бы из своих ружей одну, две, три, десять тысяч китайцев, но остальные всё-таки добрались бы до них. Если же этого не случилось, стало быть, не было отдано приказания, а не было приказания — не было и намерения уничтожить эту горсточку людей. Наоборот, их берегли, в пределах возможности, конечно. Погиб, правда, один из них. Но он стал жертвой своего упрямства. Кого же винить в его гибели? Не солдата ли, только исполнившего приказание своего начальства?.. Итак, смею вас, Елена, уверить, все представители Европы, оставшиеся в Пекине, живы. Ни один волос не упал с их головы. Они играют в лауи-теннис, поют свои песни и гимны и упражняются в стрельбе по тем из моих земляков, которые неосторожно подходят к их баррикадам. А тем временем газеты полны описаниями тех мук, которые европейцам пришлось вынести перед их мнимой смертью. Читаешь и удивляешься: когда же это было? «Кровавая баня в Пекине» подробно описана. И варили-то этих несчастных в котлах, и глаза-то у них вырывали, и побросали мучиться перед смертью с отрубленными руками и ногами... И это всё понаделали мы — тихие, незлобивые люди. В Лондоне уже панихиды по «мученикам» назначали. Послушали бы вы, как эти «мученики» каждый вечер распевают! Удивительно, как они ещё танцевальных вечеров не устраивают! А на мою бедную Родину вся Европа двинулась. И какая Европа! Трусливая, жадная, только о наживе и думающая... Знаете ли вы, что солдатам одной из европейских держав приказано убивать всех китайцев без разбора, не беря никого в плен, приказано действовать так, чтобы и через тысячу лет ни один китаец не осмелился косо взглянуть на подданного этой державы, приказано, чтобы за каждого убитого был снесён с лица земли китайский город! Что? Хорошо! А вы ещё говорите, что Европа идёт к нам с прощением да братской любовью... Любовь!..
Вань-Цзы хрипло засмеялся.
— Тогда отчего же императрица ваша не отпустит европейцев из Пекина? — спросила Елена.
Она чувствовала себя очень неловко. Она верила Вань-Цзы, которого всегда считала человеком правдивым.
— Отчего она их не отпустит? Да оттого, что они сами уходить не хотят. Их просили, просят, чуть не умоляют: «Уходите, пожалуйста». Первые люди государства гарантируют им безопасность, их пугают пальбою, но они не уходят и не уйдут... О, у них расчёт верный! Надоело вашей Европе рвать мою бедную страну по кусочкам, вот они и решили прихватить всё разом. У англичан есть Индия, у немцев будет Китай. Вот зачем понадобилось раздражить народ. Воспользовались вспышкой, возможной всюду, и под предлогом спасения якобы несчастных мучеников идут сюда, чтобы завладеть страной. Не долго ждать, увидите сами, что будет здесь, когда придёт Европа. Она, эта Европа, не постыдилась неистовствовать в лучшем городе вашей страны, когда пришла туда. Вспомните Москву... ваш двенадцатый год... Так вы, русские, соседи Европы, вы — такие же христиане, как и все, кто живёт за вашей европейской границей. С вами Европа не церемонилась, а чего ждать от неё Пекину, столице «языческой» страны ?..
— Нет, никогда этого не будет! — страстно воскликнула Елена. — Никогда русские люди не опозорят себя.
— Я ничего и не говорю про ваших соотечественников. Я говорю про Европу...
— Но Россия — и она Европа...
— Никогда! Россия — это Россия... Это славянство, если хотите, но не Европа, жалкая, наглая, беспощадная, беспринципная... Вы, русские, стоите особняком, и Европа — это первый и самый злой ваш враг...
Слова Вань-Цзы оставляли ужас в душе девушки. Она не хотела, не осмеливалась ему верить и в то же время чувствовала, что молодой китаец легко может оказаться правым...
Одна только мысль о возможности этого доводила Елену до слёз. Она переставала думать о близких, об их судьбе, перебирала всё, что только помнила из истории, и всегда с ужасом убеждалась, что Вань-Цзы легко может оказаться пророком.
Но не было возможности разрешить все эти сомнения. Оставалось только ждать, чтобы ворота Пекина открылись перед европейцами.
И ждать Елене пришлось недолго...
XLVIIIПОД СТЕНАМИ ПЕКИНА
ун-Джоу, хорошенький городок, весь утопающий в бесчисленных садах и рощах. Простоявшие многие века двадцатифутовые стены с древними башнями и бойницами окружают его со всех сторон. Внутри он пересечён каналами и прудами, через которые перекинуты причудливой формы мостики. Главная улица очень красива. По обеим сторонам её двухэтажные магазины, с украшенными золотом и ярко расцвеченными красками фасадами. Везде фонари, флаги, столбы, пестреющие всевозможных цветов плакатами.
На всех улицах городка необычайное оживление. Прислушаться — можно подумать, что приходит последний день вавилонского столпотворения. Говор на всех языках. Французы, англичане, немцы тарабарят, не умолкая ни на минуту. Слышится то понижающаяся, то повышающаяся в тоне китайская речь, плавный говор индусов, лепетание японцев, а нет-нет да и зазвенит русская молодецкая песня.
Оживлён Тун-Джоу потому, что в нём сошлись 30-го июля, после десятидневного похода из Тянь-Цзиня, все отряды соединённых под командованием генерала Леневича союзных войск.
На всех лицах радость.
Ещё бы! Близок к концу тяжёлый поход. Цель почти что достигнута. Ещё один переход — и все союзники будут в Пекине.
При одной только мысли о Пекине у многих в отряде замирало сердце.
Что они найдут там, какие ужасы заставят содрогнуться этих уже видавших всякое людей?
В последнее время стали говорить, что все пекинские европейцы живы и здоровы. Но не из пальца же высасывались совсем ещё недавние вести об их мучительной смерти? Чему же верить?..
Близился день, когда загадка должна была разрешиться.
У генерала Леневича собрались командиры всех отрядов на совещание относительно последнего перехода.
В одном из домиков на главной улице Тун-Джоу собралась небольшая группа офицеров. Пили чай, закусывали и оживлённо говорили о предстоящем деле.
— Да, не хвастаясь сказать, весь поход мы на плечах вынесли! — говорил один из офицеров.
— Только японцы не отставали от нас... Новые боевые товарищи...
— Другие-то все сплоховали...
— Да, да, все! И удивительно: как рекогносцировка, сейчас наших казаков и японских всадников высылают.
— Что же удивительного? Кого ещё послать, кроме них?
— Как кого? А эти черномазые сикхи!..
— Ну уж! Они годны только для парада...
— Их и то берегут.
— Для чего?
— Для финальной атаки на Пекин!
Послышался лёгкий смех.
— Что же тут смешного? Такие молодцы. Сами чёрные, кони чёрные — китайцы увидят их, все поразбегутся... Вот вам и эффектное окончание похода.