С этими словами она протянула задрожавшему всем телом юноше тонкую золотую пластинку.
Другая такая же осталась у неё в руках.
— Разве настало время? — упавшим голосом спросил «сын Неба».
— Да! Иноземцы вступили уже в священный город...
— И нет никакой надежды?..
— Нет! Погибли неё наши вожди, на которых мы могли надеяться... Погибли Нэ, Юн-Лу, Ли-Пи-Ченг... Они не перенесли поражения... Наш план не удался. Русские, против которых восстанавливали нас иностранцы, пошли во главе их. Они победили нас, и Китай погиб... Время настало. Лучше умереть «сыном Неба», чем жить презренным рабом иностранцев. Будь мужественен, сын мой!..
Неожиданный порыв овладел молодым человеком:
— Но я не хочу умирать! Я должен жить и буду жить... Иностранцы — не варвары. Они идут, неся добро моему народу. В его бедах виновны вы и только вы со своими приверженцами. Я хочу жить, чтобы исправить всё зло, какое причинено вами... Нет, никогда, время не пришло.
— Теперь поздно рассуждать, — холодно сказала Тце-Хси. — Ты умрёшь, хотя бы для этого мне пришлось задушить тебя своими руками, умрёшь сперва ты, потом я умру! Так должно быть, так и будет...
Она с угрожающим видом сделала шаг вперёд и снова протянула «сыну Неба» роковую пластинку.
— Не заставляй меня прибегать к силе! — грозно произнесла императрица, вся дрожавшая от гнева. — Это легко... Приложи золото ко рту и втяни в себя... Несколько мгновений — и всё будет кончено, ты умрёшь благородной смертью.
Тце-Хси всё наступала, а «сын Неба» отодвигался всё дальше с вытянутыми вперёд руками.
Грозная, непреклонная дотоле воля столкнулась с слабой, и несомненно, что в этой неравной борьбе победа осталась бы за Тце-Хси, но как раз в последний момент, когда разгневанная императрица готова была кинуться на свою жертву, в покой вбежали двое людей.
Это были Кан-Ий и принц Туан, главные виновники движения против европейцев. За ними следовал престарелый Ван-Вен-Чао, бывший печилийский вице-король, и Синь-Хо, как всегда бесстрастный.
— Тце-Хси! вскричал Туан. — Что это значит?
— Помогите мне! — прохрипела регентша. — Он должен умереть!
— Ты хочешь лишить нас последней надежды! — воскликнули Туан и Кан-Ий. — Нет, нет! Мы не допустим ни тебя, ни его до смерти.
— Всё погибло! — воскликнула Тце-Хси.
— Ничего не погибло ещё...
— Пекин — не вся страна Неба... Погибнет всё, если он умрёт... Пока же он жив, мы не побеждены. Слышишь, Тце-Хси: не побеждены! Весь наш народ восстанет за него, а иначе... иначе... Или ты не знаешь, что Минги не всё ещё исчезли, что у них есть приверженцы... Нет, не думай о смерти, а думай о жизни... Спасение всего нашего дела в нашем бегстве... Бежим, Тце-Хси! Бежим! Повозка ждёт нас... Куанг-Сю! Не вздумай противиться... Идём скорее, идём, если только вы любите свою страну!..
— Но куда? — Тце-Хси подчинялась воле, сильнейшей, чем её воля.
— Мало ли куда! Страна Неба велика... Есть места, куда никогда не смогут проникнуть варвары. Пока мы укроемся в Синь-Ань-Фу. Народ за нас и верен нам... Проклятые иноземцы! Не долго вам придётся смеяться над нашей страной... Идёмте же скорее! Никаких сборов! Всё необходимое мы найдём на пути.
Он решительно схватил Тце-Хси за руки, в то время как Кан-Ий увлёк «сына Неба».
У крыльца дворца стояли несколько простых повозок. Около одной из них ожидал бледный и дрожащий принц Цин, глава цунг-ли-яменя. На руках у него был ребёнок, которого он поспешил передать регентше. Этот ребёнок был сын принца Туана, наследник престола, будущий «сын Неба».
Кругом стояли конные солдаты, все прекрасно вооружённые. Их было около тысячи — всё, что мог собрать Туан в эти последние минуты.
— Отчего я не вижу Тун-Фу-Сяна? — спросила императрица, принимая на руки маленького наследника престола. — Где он?
— Он там, в городе, — ответил Туан. — Его маньчжуры сдерживают штурм, чтобы дать нам время уйти подальше отсюда... Тун-Фу-Сян нам верен, и все его воины соберутся снова к нему...
«Сын Неба», сопровождаемый принцем, уже вошёл в кибитку. Туан заглянул к нему и, убедившись, что все уже заняли свои места, знаком приказал подать себе коня.
Когда он садился в седло, взгляд его упал на неподвижно стоявшего Синь-Хо.
— Ты остаёшься здесь? — тихо спросил принц.
— Да, это необходимо... Я буду следить за иноземцами... Я не могу считать наше дело оконченным...
— Оконченным! — засмеялся как-то свирепо Туан, хотя эта свирепость вовсе не шла его задумчивому лицу. — Нет, Синь-Хо, оно не окончено, не проиграно... Оно только начинается... О проклятые! — погрозил он кулаком в ту сторону, откуда доносились гром пушек и гул рукопашного боя. — Вы теперь явились сюда, вы — победители, вы взяли верх... Но погодите, погодите! Не я, так мой сын, внук явятся к вам с миллионами, с десятками миллионов воинов, и тогда, тогда...
Туан не договорил. Кортеж тронулся вперёд. Эскорт окружил повозки, с жадностью глядя на бледное лицо «сына Неба», которого китайцы так близко видели впервые.
LIIIВСПЫШКА
лена сейчас же узнала о бегстве двора. Старый Чу, плача, сообщил о происшествии маленькой Уинг-Ти, а та прибежала немедленно сказать своей подруге.
— Уинг-Ти, дорогая! — воскликнула, не помня себя от радости, Елена. — Они бежали. Стало быть, Пекин уже взят... Наши здесь! Я скоро увижу своих, отца, маму... Николая... О Господи! Благодарю Тебя!
Уинг-Ти, однако, казалась печальной. Елена заметила это.
— Милая, дорогая Уинг-Ти, — заговорила она, обнимая и целуя маленькую китаянку. — Что с тобой? Скажи мне, отчего ты такая скучная? Разве ты не рада? Ну говори же!
Уинг-Ти тихо плакала:
— Чему мне радоваться? Твоя радость понятна... Ты скоро увидишь своих, вернёшься на родину. А куда пойдёт бедная, маленькая Уинг-Ти?
— Зачем так говорить? У тебя есть братья и он... этот лихой казак!..
Китаянка покачала головой:
— Я не знаю, что с братьями, где они... а он... этот казак... он забыл бедную Уинг-Ти. Какое ему дело до меня? Если он и увидит меня, то отвернётся с презрением... Разве он поверит, что Синь-Хо был всегда ко мне добр и обращался со мной, как отец?..
— Поверит, поверит... Ах, Уинг-Ти, Синь-Хо был добр и ко мне, все они добры были... Они вежливы, деликатны, предупредительны. И кто решится пустить этот слух, что китайцы — звери? Мы, две слабые, беззащитные девушки, всецело были в их власти, и ничего, кроме добра, не видели от них... Все, все... Я видела этого страшного принца Туана, о котором все мне ранее говорили, что это — дикий зверь, а он... он, веришь ли, Уинг-Ти, говорил со мной, как нежный отец, и обещал даже перевести на французский язык одну из сочинённых им сказок... А эта императрица... Про неё тоже рассказывали ужасы, а она — я два раза её видела — ласково улыбалась мне и однажды погладила меня по голове. А ведь она знала, что я здесь пленница. И все... все... они так хорошо относились к нам. Я уже ничего не говорю о Вань-Цзы! Ах, вот и он... Синь-Хо с ним. Легки на помине!
К павильону подходили Вань-Цзы, Синь-Хо и старый Чу.
Лица у всех троих были бледны, хотя Синь-Хо сохранял обычное спокойствие.
— «Сын Неба» уехал, стало быть, скоро здесь будут иностранцы! — говорил Чу. — Моя старая жена, узнав об этом, сказала мне: «Я стара уже и не боюсь смерти, но я не хочу умереть от руки варвара, не хочу, чтобы они оскорбляли моих дочерей и внучек. Я решила покончить с жизнью, ты же должен убедить девушек сделать то же». Так она мне сказала.
— А ты что ответил ей? — спросил Синь-Хо.
— Я отвечал так: «Ты права, старая, это — единственный путь избежать бесчестия и позорной смерти».
— Хороший ответ! — похвалил Синь-Хо.
— Потом я позвал к себе моих дочерей и внучек, — спокойным тоном продолжал старик. — И сказал им: «Милые дети, вы знаете, к нам в город вступили иностранные войска. Они придут, наверное, и к нам. Вас ждёт смерть. Они безжалостны и никому не будет пощады. Вы знаете также, что весь род наш отличался мужеством и добродетелью, и вы должны найти путь, как сохранить незапятнанной вашу честь, какой бы дорогой ценой вам ни пришлось заплатить за это». И они все, как одна, ответили мне: «Отец Чу, мы знаем, что мы должны делать, и не будем противиться своей судьбе».
Старик замолчан.
— Белые варвары скоро будут здесь, заметил Синь-Хо.
— Когда они подойдут к этой стене, то найдут моих девочек бездыханными! — ответил Чу и кротко взглянул на главу «И-хо-туана».
Тот молчал, только губы его кривила нервная судорога.
На глазах у Вань-Цзы, безмолвно слушавшего старика, выступили слёзы.
— Но, может быть, ничего этого не нужно будет, потупив голову, молвил он.
Синь-Хо сурово взглянул на него.
— Неужели ты можешь ждать чего-нибудь хорошего от людей, у которых вместо сердца камень, вместо чести сплошное лицемерие? — спросил он. — Ты знаешь европейцев...
— Не все они таковы! — попробовал возразить Вань-Цзы.— Вспомни, среди них есть русские...
— Русские сделали своё дело... Они были честными врагами, и нет стыда для нас быть побеждёнными ими. Но теперь выступят европейцы. Они шли сюда и прежде всего имели в виду завладеть Пекином, сокровищницей Азии, столицей, где в течение сорока веков собирались богатства всего мира... О, русские скоро уйдут, и тогда горе, горе Пекину!.. А ты, старик, — обратился он к Чу, — иди и постарайся, чтобы решение твоих девушек осталось непреклонно. Умирают только раз.
Чу поклонился и отстал от Синь-Хо и Вань-Цзы.
Те уже подходили к павильону, где жила Елена.
Девушка, завидев их, выбежала на крыльцо.
— Вань-Цзы, милый Вань-Цзы, — звала она. — Идите скорее! Дорогой, хороший Синь-Хо! Скажите, правда ли, что русские вступили в Пекин?
— Правда! — ответил, опустив голову, Вань-Цзы. — К нашему несчастью, это правда.
— О, как я рада! Простите меня! Я понимаю ваше горе, но вы поймите моё чувство...