— Этого, — сказал крупный мужчина, — я от него не ожидал.
Вскоре люди стали показывать на балкон, повсюду засверкали вспышки фотоаппаратов, двое гвардейцев кинулись во двор перед дворцом, чтобы понять, отчего такая суматоха. Крупный мужчина встревожился и заорал на своего тощего спутника:
— Убирайся отсюда, идиот!
Затем он навел бинокль на Дегтярника, который просто стоял и спокойно оглядывал беснующуюся толпу, причиной возбуждения которой был он сам. Крупный мужчина был в недоумении.
— Что за игру он ведет?
Спустя несколько минут на балконе появились гвардейцы в форме и охранники. Они повели Дегтярника вниз, и он не оказывал им видимого сопротивления. Вскоре над Пэлл-Мэлл раздались звуки полицейских сирен.
— Накрылся наш чай с пирожными на Мэйфэар, — сказал неуклюжий парень. — Стыд и позор. А я слегка проголодался.
— Напряги головку, — сказал крупный мужчина. — Он дал себя увести. Наш мистер Риазза рисковый человек. Пойдем послушаем, что скажут его посыльные…
Когда через четверть часа они, прибыв в Браун отель, пригладили волосы и быстро почистили ботинки о свои собственные брюки, гостиничный слуга в форме провел их в элегантную отдельную комнату, украшенную цветами, где их уже ждали Энджели и Том. Крупный человек сдержанно поклонился Энджели и уселся на роскошный диван с мягкой обивкой. Его друг колебался, не зная наверняка, можно ли и ему сесть.
— Почему бы вам не расслабиться? — сказала Энджели, похлопав по дивану. — Я уже сделала заказ. Через минуту принесут чай.
Почти сразу же открылась дверь, и вошел официант с большим подносом, где были чай, сандвичи с огурцом — очищенным — и птифуры. Он аккуратно расставил все на низкий столик красного дерева и начал наливать чай из серебряного чайника в фарфоровые чашки. Потом официант сел рядом с Энджели и положил себе розовое пирожное, которое целиком отправил в рот и тут же проглотил.
Царило всеобщее молчание, все собравшиеся наблюдали за тем, как Дегтярник глотнул чай. Крупный мужчина зааплодировал сначала тихо, потом громче. А потом захохотал. К нему присоединились и остальные. Энджели сложилась пополам и вцепилась в Тома, стараясь отдышаться. Том чувствовал сквозь рубашку тепло ее рук и желал, чтобы этот момент длился как можно дольше.
— Ловкий трюк, мистер Риазза, — усмехнулся крупный мужчина и внезапно перешел на серьезный тон. — Как вы это сделали? И самое главное, как вам удалось уйти?
— Это больше, чем ловкий трюк, мой друг. Этому нет цены — и, поверьте мне, боюсь, что это вообще невозможно оценить. Я обладаю искусством, которое совершенно уникально в этом мире. Я могу попасть всюду, куда захочу — могу оказаться в спальне леди или в Английском Банке, — и ни один человек не сможет остановить меня. Захватите меня, и я выскользну из ваших пальцев, как вода проливается сквозь решето. Вы начинаете постигать, какие открываются возможности? По выражению вашего лица я вижу, что да…
— Чего вы хотите, мистер Риазза? Вы мне что-то предлагаете или о чем-то просите?
Дегтярник улыбался, показывая новые белейшие зубы. Ему нравились ребята, которые сразу приступали к сути дела.
— И то и другое.
— Вам не кажется, что вы несколько… зациклились… на этом типе, на новом Гудини, а, сэр? Нельзя же вешать на него каждое нераскрытое преступление. Ведь нет доказательств, что их совершил один и тот же человек. — Сержант Чадвик изобразил задумчивое, но уважительное выражение лица.
— Не притворяйтесь тактичным, сержант. Одержимость — вот слово, которое вы ищете. Сегодня ко мне уже применили это определение.
Инспектор Уилер заговорил довольно громко. Сержант Чадвик закрыл дверь кабинета.
— Мы говорим лишь о намеках и слухах. И это уже само по себе тревожит. Не могу понять, почему только один я считаю, что эта сочащаяся струйкой информация постоянно указывает на одного человека. И бесполезно говорить вам — если я прав, — что никто никогда не видел никого, кто с такой скоростью передвигался бы в разных направлениях. Или этот человек очень страшен, или у него есть то, чего хотят люди…
— Или то и другое вместе, — предположил сержант Чадвик.
— Несомненно. Мы же говорим не только об Ист-Энде, этот парень уже отправился к югу по реке, он в районе пакгаузов, у аэропорта Хитроу, он проник в Сити. Будто раскинул паутину по всему Лондону…
— А вы по-прежнему думаете, что есть связь между этим Гудини и делом Скокк — Дайер?
— Разумеется, так и есть! — рявкнул инспектор Уилер. — Ученые лгут, но они, конечно, не преступники. Уверен, ключ к этой связи лежит в эксперименте с антигравитацией. Самая последняя глупость, совершенная семейством Дайеров, — это идея каникул! Кэйт Дайер где-то спрятали. Но от кого? А теперь и с мистером Скокком невозможно связаться…
— Его жена говорит, что он уехал, чтобы побыть в одиночестве, — и кажется, это ее слегка задевает.
— Ага, что ж, я принимаю это объяснение, но с натяжкой.
Сержант Чадвик нахмурился.
— Знаете, больше всего меня ставит в тупик их одежда. Почему в Бэйкуэлле на Кэйт Дайер было длинное зеленое платье? А на стоянке супермаркета и в Ковент-Гарден на ней и на мальчике Скокке была такая забавная одежда. А всадник на Оксфорд-стрит в треуголке… Вы не думаете, что это могло бы быть каким-то странным тайным обществом, которое устроило фантастическое путешествие, а?
Инспектор удивленно поднял брови.
— Ничего подобного этому делу у меня не было. Оно делает из меня дурака. Я спать не могу! В этом пазле должен быть недостающий кусочек, простой, как нос на моем лице. Я просто взорвусь, когда найду его…
— Хотите чашку чая, сэр?
— Ага, хочу. Спасибо, сержант.
Сержант Чадвик взял кружку инспектора и стал открывать дверь, но на полпути, когда зазвонил телефон, остановился. Он поднял трубку и после короткого разговора положил ее.
— Это может вас заинтересовать… Только что звонил парень, ведущий наблюдение за доктором Дайером, парень говорит, что доктор находится в аэропорте Манчестера, забирает большой багаж, и что доктор Пирретти летела на этом же самолете.
ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯДоктор Дайер отправляется в прошлоеДегтярник в настоящем диктует свои правила инспектору Уилеру
— Это удивительно, что он согласился лечить вас после того, что вы сделали с ним в первый раз, — сказала Энджели, проводив костоправа. — У него до сих пор опухший глаз.
Дегтярник вытирал шею и плечи толстым белым полотенцем. Все трое стояли в огромной, купавшейся в лучах вечернего солнца комнате новой квартиры с видом на Лондон. Внизу, в реке отражались стеклянные небоскребы и гигантские подъемные краны, которые, казалось, как динозавры, шествовали по этой части города. Том держал наготове свежую рубашку для Дегтярника, стараясь не встретиться глазами с Энджели. Дегтярник уже заметил, что его ученик сегодня не в себе.
— Ну и удивительно, что он столько лет продержался с этой профессией! — сказал Дегтярник. — Повалить меня, пришпилить к столу и ходить по моей спине ногами! Когда он потянул меня за плечи, раздался треск, как при выстреле из пистолета. Я думал, он сломает мне шею!
— Но он это делал для вашей же пользы… Ведь теперь ваша шея движется лучше?
— Ага, так и есть. Спасибо тебе, Энджели. Думал, расстанусь с этой болью только в могиле… Смотрите, как я могу ворочать шеей, какая она у меня прямая. Уверен, этот доктор вылечит меня до конца месяца. Моя шея будет крутиться, как у совы. Вот уж никогда не думал, что доживу до этого.
Энджели было приятно, что ее так милостиво поблагодарили.
— Я с трудом удержался от смеха, — сказал Том, — когда этот доктор делал свои дерзкие замечания…
— Какие замечания? — спросила Энджели.
— Представь себе, — усмехнулся Дегтярник, — этот джентльмен имел наглость предположить, будто моя шея повреждена так, что если бы он не знал, как на самом деле все произошло, то подумал бы, что я был повешен!
Дегтярник и Том рассмеялись. Энджели не поняла, в чем смысл этой шутки.
— Так в чем же дело? — спросила она, но они так сильно смеялись, что не смогли ответить.
— Лучше я пойду. — Энджели бросила на низкий стеклянный стол перед кожаным диваном две тонкие брошюры. — Домашняя работа, — сказала она. — Нужно практиковаться… Ох, чуть не забыла. Вы были в газете…
Энджели выудила из-за дивана газету, открыла ее и ткнула в страницы пальцем.
— Смотрите. Какая знаменитость! Сначала Букингемский дворец, а теперь еще и это.
Дегтярник схватил газету и вгляделся в нечеткое изображение самого себя в Национальной галерее, растворяющегося перед великолепной картиной маслом Стаббса, на которой изображена гнедая лошадь.
— Право слово, они не торопились доложить о моем отважном подвиге!
— Они не хотели предавать ваш подвиг огласке — ну, этот красный кружок и всю эту неопределенность. Они не понимают, то ли это какой-то фокус с высокими технологиями, то ли что-то еще! Будто все это сделано с применением зеркал! — засмеялась Энджели. — Я могла бы сорвать приличный куш, если бы пришла в газету и рассказала все, что знаю. Все эти бесценные вещи исчезают из галерей и банковских сейфов, и никто ничего не может понять. Не говоря уж о нескончаемом поступлении предметов искусства из восемнадцатого века…
— Ага, могла бы, — сказал Дегтярник, — но не дожила бы до завтрашнего рассвета.
— Да я же просто пошутила! — возразила Энджели, почувствовав себя очень неуютно.
— Как и я, Энджели, как и я. У нас есть особое наказание для доносчиков, а, Том? Если мы проявим милосердие…
— Что? — спросила Энджели.
Дегтярник высунул язык и сделал такой жест, будто он отрезает кончик языка.
— Прелестно! — сказала Энджели и глянула на Тома, ища у него поддержки.
Однако Том, зная, что Дегтярник вовсе не шутит, поглаживал свою мышку и не поднимал глаз.
Дегтярник улыбнулся понимающей улыбкой и вернул газету Энджели. Затем он подошел к черному лакированному буфету, открыл выдвижной ящик и вернулся обратно с маленькой карточкой в руке.