— Вы директор? Я насчет работы.
— На сколько времени?
— Да насколько придется. Насколько сил хватит.
— Значит, вы хотите постоянным рабочим в штат?
— Да, конечно.
— А паспорт у вас есть?
— Да! Есть! — и я лезу во внутренний карман.
— Не надо сейчас, — делает он нетерпеливое движение. — Когда понадобится, спросим. А сейчас сходите к делопроизводителю. Пусть запишет вас в штатный список. Когда вы сможете выйти на работу?
— Да когда прикажете. Хоть завтра.
— А сегодня вы не могли бы начать? Сейчас. До конца рабочего дня осталось всего четыре часа, но я вам запишу полный рабочий день. Сейчас начнется вечерний завоз, а у меня совершенно нет рабочих.
Так я стал рабочим магазина «Фрукты — овощи» № 7. Работа через день по двенадцать часов. Оклад шестьдесят пять рублей. Кроме этого бесплатный обед за счет директорского фонда. Кроме того, бесплатно брак фруктов и по пониженным ценам подпорченные фрукты и овощи. А сверх всего этого почти узаконенное «несунство». Я видел это, но себе позволить, естественно, не мог. Для меня это действие смягчить словом было невозможно. Называй как хочешь, хоть и «несунством», но по смыслу это все же воровство.
Но однажды, когда я выходил после работы из магазина, меня остановил Семен Абрамович (директор).
— Петр Григорьевич, пойдемте со мной! — и он повел меня в подвал. Там взял мою хозяйственную сумку, наложил в нее фруктов и сказал:
— В таком объеме можно брать всякий раз, идя с работы.
— Нет, Семен Абрамович, я этого делать не буду.
— Я так и думал. Ведь я знаю, кто вы такой. Но я прошу вас обязательно брать. Иначе вы у нас работать не сможете. То, что я вам сейчас показал, я в свое время показывал всем рабочим, но люди увлекаются и перехлестывают указанные мною нормы. Время от времени мы обыскиваем таких «увлекающихся» и наказываем. Так вот, если вы не будете делать того, что делают все, то есть уносить с работы, вас будут считать доносчиком и жизнь ваша станет невыносимой.
— Ну, раз вы знаете, кто я, то я вам скажу, что нести мне еще опаснее. Меня не вы, а другие могут обыскать при выходе, чтобы скомпрометировать.
— Петр Григорьевич, об этом не беспокойтесь. Если бы такое случилось, я всегда подтвержу, что это выдал я, лично, в порядке премии.
Так я стал «несуном», то есть делал то, что делают в СССР все, кто не получает достаточно на жизнь в виде заработка.
Жизнь материально стала легче, а главное, появились в постоянном рационе семьи свежие овощи и фрукты. Но шестидесяти пяти рублей в месяц на троих невероятно мало. Даже если сюда прибавить пятьдесят рублей, получаемых младшим — Андреем, то и тогда сто пятнадцать рублей на четверых — тоже немного. В общем, Зинаиде, хоть и в меньшей мере, но приходилось подрабатывать. И я соображаю: работали же когда-то по двенадцать часов… ежедневно. И… поступаю во второй магазин — продовольственный. Это еще шестьдесят пять'рублей и трехразовое питание. Теперь я получаю в месяц (на руки) сто двадцать шесть рублей, ровно столько, сколько платил в виде подоходного налога и партийных взносов, когда был начальником кафедры. Таково советское равенство. Но и то я смог добиться этого «равенства» только благодаря тому, что использовал «преимущества» «самого короткого в мире рабочего дня». В самом деле, как бы я смог работать на двух работах, если бы рабочий день был восьмичасовым? А при «самом коротком» могу получать свои сто двадцать шесть, работая ежедневно по двенадцать часов. В своих рассуждениях о двенадцати часах в прошлом я не учел, что те работали фактически десять (два часа перерыва на еду) и имели один раз в неделю выходной и сокращение рабочего дня на два часа накануне выходного. А я впрягся за свои сто двадцать шесть на настоящие двенадцать, без выходных и без сокращений. В результате за месяц я так измотался и исхудал, что на мне все висело, как на вешалке. И, придя домой, я не способен был даже на то, чтобы помыться. Еле сбросив верхнее, я падал в кровать и тут же проваливался в темноту. Особенно выматывался я в день работы в продмаге. Слишком тяжелые грузы были там. Утром с тяжелой головой тащился на работу.
Зинаида Михайловна расстраивалась. Требовала: «Брось одну работу. Зачем она нужна, если здоровье гробится». Но я все оттягивал. И тут она предложила: «Оставь одну работу и рядом с собой устрой Олега. Под твоим наблюдением он будет работать». И я был настолько измучен, что согласился на этот выход. Согласился, но никогда не смогу простить советскому правительству то, что оно поставило нас в условия, заставившие привлечь к непосильной работе тяжко больного сына. Семен Абрамович, идя мне навстречу, принял его на работу и позволил ему отдыхать, когда нужно. Но я всегда, как под дамокловым мечом, ходил под угрозой внезапного эпилептического припадка у Олега, да еще когда он будет с грузом или у открытого люка или на лестнице. Особенно ясна мне стала социальная несправедливость порядков в СССР после того, как в Америке Олегу не только дали пенсию по его заболеванию, но и назначили дополнительное вспомоществование для ухода за ним. Ему не только работать не положено, за ним еще и ухаживать надо, говорит американская служба социального обеспечения. Мы, родители, это тоже прекрасно знали. «Народная» же власть этого знать не хочет. Она не только ничего не платит на такого ребенка, но и мать, его растившую и за ним ухаживающую, считает не работающей.
Пока мы с Олегом трудились, наша мама время от времени «развлекалась» тем, что вела одностороннюю переписку по поводу незаконного лишения меня пенсии. Она писала в соответствующие органы, а те молчали. Я после посещения ГУКа и академии сказал, что больше с моей стороны не будет никаких шагов. Но где-то в октябре, слушая рассказ жены о ее переписке, я озлился и написал министру обороны такую записку:
«Родион Яковлевич!
По слухам[3], я разжалован из генералов в рядовые. Я склонен верить этим слухам, потому что уже скоро полгода, как я вышел из спецпсих-больницы, но до сих пор не восстановлен на службе и мне не назначена заслуженная пенсия. Прошу восстановить мои законные права. А если, вопреки закону, я разжалован, то имейте хотя бы мужество сказать мне это в глаза. Я за свою службу даже ефрейтора не разжаловал заочно.
П. Григоренко».
Когда примерно через месяц я снова подшутил над Зинаидой Михайловной насчет ее односторонней переписки, она сказала:
— Ну что же делать? Ты же не пишешь. Приходится мне.
— Как не пишу? А Малиновскому?
— Так разве то письмо? — сказала она. — То же вызов на дуэль.
Однако вызов этот подействовал. Малиновский снова пошел в секретариат ЦК.
— Я прошу решить вопрос с пенсией Григоренко.
— Вы — министр обороны. Вы и решайте своей властью.
— То, что можно назначить моей властью, я назначил. Солдатскую пенсию — двадцать два рубля. Но он от нее отказался.
И тогда секретариат принял решение: «Разрешить министру обороны назначить Григоренко Петру Григорьевичу пенсию — 120 рублей в месяц».
Во второй половине декабря 1965 года я получил заказное письмо, В конверте лежала пенсионная книжка без какой бы то ни было препроводительной бумаги. На следующий день позвонили из Мосгорвоенко-мата и, убедившись, что пенсионная книжка получена, сообщили, что пенсию надо получать в Ленинском отделении Госбанка. Я написал резкий протест против назначения такой пенсии, хотя пенсию принял. Она позволяла нам освободить от непосильной работы Олега.
Прошло еще некоторое время, в ЦК вызвали моего сына Георгия (исключенного из партии). Вызов был мотивирован необходимостью переговоров по письму, которое мой сын послал в ЦК в ноябре 1965 года (после снятия Хрущева), требуя моей реабилитации. Разговор же велся фактически о том, чтобы сыновья воздействовали на меня: «Ваш отец неправильно себя ведет. К нему проявили гуманность. Его вопросом занимался секретариат ЦК и министр обороны». Чиновник рассказал, как принималось решение о назначении мне пенсии, и добавил: «Почти все секретари подписали». Второй из присутствовавших при беседе перебил: «Нет, все подписали. Посмотри». И он развернул постановление. «Да, да, все», — подтвердил первый и показал постановление сыну. А я, слушая рассказ сына, снова подумал: «У этих людей времени не как у Черчилля, хватает. Сотворят беззаконие и вместо того, чтобы вернуться к закону, “исправляют” новым беззаконием».
Так заканчивался 1965 год. Так вдыхались первые глотки свободы, добытой очень тяжелой ценой. Ни тюрьма, ни спецпсихбольница, ни попытка сломить меня и семью невыносимыми условиями добывания средств к существованию не согнули нас, не заставили отказаться от права судить обо всем не по правительственным догмам, а по своему разумению.
ПОИСКИ НА ОЩУПЬ
Начинался 1966 год. Ни с кем из будущих правозащитников знаком я не был. Делал все, что мог, один. В 1965 году широко распространялась история моего «сумасшествия» среди прошедших через турбазу учителей, вызвав возмущение против властей.
Дважды прошел я психиатрическую ВТЭК (врачебно-трудовую экспертизу). Первый раз в конце мая 1965 года. Пораженные психиатры прослушали мой неожиданный для них рассказ о том, как меня «лечили» в КГБ и Ленинградской СПБ. Удивлялись, почему мне при выписке дали инвалидность второй группы. Я объяснил, что больница никак не могла смириться с тем, что меня лишили пенсии и, давая мне вторую группу, хотела поставить Министерство обороны перед необходимостью решать вопрос о моем пенсионном обеспечении.
— Но это пустой расчет, — сказал я. — Мне уже удалось побывать в Главном управлении кадров Министерства обороны, и я знаю, что устанавливать мне пенсию не собираются. И если вы не снимете инвалидность, то мне останется только умирать с голоду. Как инвалида по «психу» на работу меня нигде не возьмут, а солдатскую пенсию я получать не буду. Впрочем, если бы и получил, то от того ничто не изменилось бы, так как на двадцать два рубля в месяц невозможно прожить не то что втроем, но даже и одному.