Однако мне вскоре пришлось отказаться от своего первого впечатления. После непродолжительной беседы мы пошли гулять. Случайно я оказался рядом с Андреем. Через несколько минут я уже забыл о «мальчике». Со мною шагал умудренный жизнью и знаниями муж. У него аналитический ум и огромная смелость мышления.
А впоследствии я узнал его и по делам. Его мастерство в создании и поддержании связей с иностранными корреспондентами, с дипломатическим корпусом, его мужественное, умное поведение на следствии, в суде и в заключении… То, что он писал, дышало смелостью, зрелостью мысли и суждений. А его книга «Доживет ли СССР до 1984 года?» завоевала мировую известность. Нам не много пришлось общаться, но я проникся огромным уважением и любовью к нему. И я был растроган, когда он, получив разрешение на эмиграцию, нашел время, чтобы заехать в Тарусу и двое суток провести у нас в семье. Он уехал, а мы с Зинаидой еще раз повздыхали над тем, как советская система калечит людей. Вот и Андрюша, человек с умом ученого и государственного деятеля, сколько времени истратил на борьбу с этой системой, а теперь едет в неведомое, и неизвестно, как все обернется. Народ же наш в который раз потерял светлый ум, который столько пользы мог принести.
И это не единичная потеря. Выше я уже рассказывал о двух выдающихся крымских татарах. Амальрик — русский. А вот украинец.
Левко Лукьяненко. Жизнь его перевалила уже за пятьдесят. И из них восемь отданы бесцельной и бессмысленной службе в армии, а пятнадцать — в заключении. Сейчас Левко снова в лагере (особого режима) и снова на пятнадцать лет! Кончится срок заключения к концу жизни. А может, и не доживет он до конца срока. Не всем же удается дожить до шестидесяти семи. За что же такая кара? За то, что Бог наградил джефферсоновским складом ума и характера. Единственное, о чем он мечтал, это о том, чтобы его народ жил в самостоятельном государстве как равный в среде равных, говорил на своем родном языке, пользовался своей национальной культурой. Этого он добивался не террором, не призывами к восстанию, а используя конституционные права. И он написал программу независимости Украины, как в свое время написал ее для Америки Джефферсон. Но Джефферсону поставлен памятник, а Левко Лукьяненко колониальные власти приговорили в расстрелу. Потом «смилостивились» и заменили расстрел пятнадцатью годами. Весь этот срок он отбыл, но, вернувшись на родину, мечту свою не оставил. С созданием Хельсинкской группы на Украине вступил в нее. И снова арестован. И снова осужден. И снова на пятнадцать лет. Что же он такое опять совершил? Группа в своем итоговом документе по этому вопросу пишет: «Л. Лукьяненко группа обязана своими юридическими программными документами и ее этическими установками». Иначе говоря, снова джефферсоновский подвиг и снова жестокая беззаконная кара. Пытаются уничтожить выдающегося человека. Такие люди, как Лукьяненко, — гордость для любой нации. Они гордость человечества! И человечество обязано принудить коммунистических колонизаторов вернуть свободу этому человеку.
А вот белорус Михаил Кукобака. Он рабочий. Сейчас он в лагере. Получил три года строгого режима за серию статей «Встреча с Родиной» — это рассказ о русификации Белоруссии, о сознательной политике ликвидации белорусской национальной культуры. Увидя это, Кукобака вступил в борьбу. Он уже не новичок. Это второе его заключение.
Впервые он был арестован в 1969 году за выступления, квалифицированные как антисоветские. Тогда его направили в спецпсихбольницу, где он пробыл шесть лет.
После выхода из больницы его снова несколько раз пытались загнать в «психушку», но благодаря энергичному противодействию «рабочей комиссии по психиатрии» эти попытки были сорваны. Тогда власти пошли на арест и осуждение.
Пять человек четырех различных национальностей связаны одной судьбой, одной борьбой. И немалую роль в их объединении играет «самиздат». Он познакомил меня, например, с киевлянином Леонидом Плющом. Его острые письма, разоблачавшие разложение партийно-государственной верхушки, произвели на меня сильное впечатление. И когда мы, встретившись у Петра Якира, познакомились, наши отношения очень быстро переросли в дружеские. Особенно сближало нас то, что критику строя в то время мы оба вели с марксистских позиций. Леонид явился серьезным подкреплением для нашей «коммунистической фракции», которая со смертью Павлинчука и Костерина ослабла весьма существенно. Но недолго продолжались наши дружеские встречи. Мой арест прервал их. Потом арестовали и его. Обоих нас ждали «психушки» и последующее изгнание из страны. Встретились мы только через восемь лет — в 1978 году в СШД.
«Самиздату» я обязан и знакомством с Миколой Руденко. Вскоре после второго освобождения из психиатрички мне удалось прочитать в «самиздате» несколько его писем в ЦК КПУ. Из них мне стало ясно, что несмотря на разницу в возрасте, коренное различие в жизненных путях, у нас есть важное обшее. Оба мы, каждый в свое время, самозабвенно уверовали в марксизм-ленинизм, но одной верой не ограничились, а попытались понять его суть. Упорно продирались, без компаса и ориентиров, сквозь дебри марксистско-ленинского многотомья. «Капитал» я, например, читал пять или шесть раз — все хотел понять. Но понял в конце концов только то, что понять его нельзя, что не только я, но и никто из пропагандистов марксова наследия его не понимает. Приблизительно таким же путем, но значительно более глубоко вникая в суть прочитанного, шел Микола Руденко.
Когда мы встретились в апреле 1967 года, я уже знал основные данные его биографии, у нас было много общего, может, и незаметного для постороннего взгляда, но, тем не менее, реального. И Микола Руденко и я из простой трудовой семьи. Я из крестьянской семьи, а он — сын шахтера.
Его отец погиб при горноспасательных работах, когда Миколе было всего шесть лет. Семья жила в нужде на нищенскую пенсию, назначенную за погибшего отца. После средней школы Миколу призывают на действительную военную службу в войска КГБ. Здесь комсомолец Руденко вступает в партию. После демобилизации поступает в Киевский университет, намереваясь стать журналистом. Но началась война. И Микола, у которого была чистая отставка (не видит на один глаз), уходит из своего района в другой и там, обманув медкомиссию, вступает в армию добровольцем.
Блокадный Ленинград. Микола — политрук роты. Все время на передовой. Но вот разрывная пуля надолго укладывает его в госпиталь. Тяжелое ранение, не поддающееся окончательному излечению, превращает его в инвалида. Несмотря на это он снова на передовой и воюет до конца войны. В 1948 году демобилизован в звании майора и начинает журналистскую деятельность. Одновременно пишет стихи, чем увлекся еще на фронте, рассказы, повести. Руденко становится известным украинским писателем, его избирают секретарем партийной организации Союза писателей Украины, а несколько позже назначают главным редактором журнала «Дніпро». Почет, слава, материальные привилегии. В общем, Руденко, как и мне, было что терять. Но он, несмотря на это, последовал велению совести. Это тоже роднит наши биографии и делает его особенно симпатичным для меня.
Симпатична мне была и его внешность… Широкое, скуластое лицо и добрые, с лукавым прищуром глаза привлекали к себе. Невысокая, коренастая фигура типичного украинского селянина дышала силой. Я даже поразился. По рассказам о его ранении, я рассчитывал увидеть слабого, болезненного человека, а увидел загорелого, веселого, оживленного крепыша. Причину этого несоответствия я понял позже, когда осенью того же года мы с женой в течение двух недель были гостями Миколы и его жены Раи в их квартире в Конча-Заспа, на окраине Киева.
У Миколы с Раей была чудесная, очень светлая, маленькая двухкомнатная квартирка. В комнате, которую хозяева предоставили в наше распоряжение, висела картина (масло). На ней изображен страшно покалеченный дуб. От вершины остались лишь несколько ветвей, но невысокий ствол выглядит очень крепким, хотя и на нем есть метка от грозы: почти посредине какая-то страшная сила вырвала кусок древесины, рана уже, видимо, старая — вокруг образовался наплыв, а прозрачная пленка как бы заменяет кору. Эта картина влекла мой взор. Как только я входил в комнату, первым делом бросал взгляд на эту картину. В свободное время я мог долго сидеть и смотреть на нее. Что меня к ней привлекало, не знаю, но когда я на нее смотрел, то всегда видел живое человеческое тело и страшную рану на нем. И вот однажды я, зайдя в ванную, увидел со спины Миколу с оголенным торсом. И меня осенило.
— Микола, а тот художник твою рану, случаем, не видел?
— Как не видел! Он и рисовал с нее. Я ему позировал.
Так все больше и больше раскрывался передо мной этот человек — умный, добрый, благородный. Воистину, мир опрокинулся. Было время, в тюрьмах сидели преступники. Есть там они, конечно, и теперь. Но почему же в тюрьме оказались Микола и подобные ему? Кто мог осудить таких людей? Кто эти судьи? Бесспорно, преступники — не заблуждающиеся, сознательно творящие зло. И лучше всего об этом свидетельствует то, что с первого послеарестного дня его пытали, добиваясь «раскаяния», добиваясь, чтобы он свои стихи, свои выступления в защиту прав человека и за сбережение природы назвал преступлением, а преступления властей, душащих человеческую мысль, попирающих права человека, назвал добром. Но вот его ответ. Это стихотворное письмо, которое он прислал мне из Донецкой тюрьмы осенью 1977 года.
Микола РУДЕНКО
Так просто все — напишешь покаянье.
Вот только что получишь в воздаянье
за пару фраз возврата во вчера?
Шумит в ручье прохладная вода,
деревья и цветы все в искорках росы
и за окошком гомон детворы,
в озерах — рыба, птицы — в небесах
и сладость поцелуя на устах…
Так просто все!
Лишь будешь ты не ты,
согбенный недугом кромешной пустоты,
иссохший телом, ясный взгляд потух.