По такой же схеме расправляются с участниками правозащитного движения, которые разоблачают факты нарушения прав человека. Вопреки истине рассказ об этих фактах объявляется клеветой, а дальше все идет по описанной выше схеме. За всю историю советского строя не было случая, чтобы факты, названные следователем клеветническими, подверглись беспристрастной проверке. Не было случая, чтобы суд потребовал подтверждения клеветнического характера тех или иных фактов. Раз действия властей в свете проверенных фактов выглядят неблаговидно, значит, это не факт, а клеветническое измышление.
Таким способом были осуждены очень многие, в том числе и Сергей Ковалев, и все члены Хельсинкских групп.
Аналогично фабрикуются обвинения верующим. Наиболее стойких защитников религиозных свобод тоже обвиняют в «клеветнических измышлениях» или, уже совсем анекдотично, — в нарушении закона об отделении церкви от государства. По такой статье был, в частности, осужден церковный писатель А.Левитин-Краснов.
Если в обвинительном заключении совсем нечего сказать, то на помощь приходит психиатрия. И люди прямо с закрытых процессов летят в «специальные психиатрические больницы». Таким путем попал туда, например, исполнитель самодеятельных песен Петр Старчик, и многие годы томился там Юрий Белов.
Как видим, в советских газетах пишется злобная клевета на диссидентов. Это люди, внутренняя сущность которых несовместима с самим понятием преступления.
Движет нами истинная боль за друзей, попавших под колеса машины подавления, стремление помочь друг другу во всем и жертвуя всем, даже своей свободой. Среди диссидентов почти нет богатых людей. Но материальную помощь нуждающемуся всегда окажут. Мы с женой знаем об этом и по личному опыту. С большим теплом и благодарностью всегда будем помнить нашего «айболита» Игоря Рейфа и его жену Зою.
Я прожил большую жизнь. Всегда окружали меня хорошие люди, но на таком интеллектуальном уровне, как в последние пятнадцать лет, я никогда не жил. Без этих лет, без этих людей я так и не узнал бы полного наслаждения человеческим общением. И вот этих людей обливают грязью, клевещут на них, арестовывают, судят, гноят в лагерях, тюрьмах, спецпсихбольницах. Каков же моральный уровень тех, кто делает это, и какова цена их лучшему обществу? Нет! Лучшее будущее — духовное возрождение общества — представляют мои друзья по правозащитному движению. Их терпимость к чужим мнениям, уважение к высказываемым взглядам и любовь к людям достойны служить примером для всех.
«Правда» пишет, что, «когда эти лица (диссиденты) оказываются за рубежом, они быстро раскрывают свое подлинное лицо и уже открыто выступают против социалистического строя». Из этой сентенции попробуй пойми, какие взгляды они высказывают. Но я уверен, что высказывают они только свои взгляды и именно те, которые у них сложились там — в СССР. Думаю, что и до отъезда они их не скрывали, но спорить о взглядах там, в СССР, нет возможности. У всех у нас кляп во рту, и потому мы вынуждены там бороться только за одно — за то, чтобы получить наше законное право вынуть кляп изо рта и через слово дать возможность мысли вырваться на волю.
Верните народу его законное право на свободу слова и печати, мы и дома выскажем свои взгляды, в том числе и о социализме — демократическом и тоталитарном (сталинском). Наверняка найдется немало таких, кто выскажется и против социализма.
Вот и все, что я могу рассказать о своих друзьях, участниках правозащитного, религиозного, национального, культурного движений.
Заканчиваю этот рассказ о друзьях-соратниках, и тепло переполняет мою грудь. Перед моим умственным взором проплывают лица и лица — все дорогие мне люди. Иных из них уже нет, другие далече, третьи и сегодня торят тернистый путь.
Люди, систематически слушающие передачи иностранных радиостанций на русском языке, постоянно встречаются с определенными, хорошо известными именами. Я в своем рассказе хотел показать, что тех, кто самоотверженно ведет правозащитную борьбу, куда больше. И эти-то люди и представляют истинную силу движения. Известность приходит по малозаметным, зачастую случайным причинам. Действия же всех участников правозащитного движения отражают назревшие потребности общественной жизни. И хотя каждый из них личность, широкая известность приходит не ко всем. Многие неизвестными и из жизни уходят, хотя вложили все силы и талант в дело правозащиты.
Еще хуже в этом отношении с диссидентскими семьями. Что мы о них знаем? Нам еще известны те, кто создал собственное имя в движении, такие, как Арина Жолковская-Гинзбург, Нина Буковская, Оксана Мешко, Зинаида Григоренко, и еще кое-кто; шестидесятилетняя Зинаида, замученная преследованиями, сын Андрей, болевший язвой желудка, — оба участники движения. Боролись за освобождение не только мое, а всех узников совести.
Арина Жолковская известна как мастер коротких, проникающих в самое сердце выступлений в защиту своего мужа — Александра Гинзбурга и других политзаключенных, как один из распорядителей Фонда Солженицына. Арина растит двоих чудесных мальчиков — Сашу и Алешу. А что мы знаем о том, чего стоит ей это — одной, без мужа в течение многих лет. Матерям особый поклон. Страдалицы мать Мустафы Мустафаева Махфуре, мать Виталия Марченко, умершая мать Семена Глузмана и много других. Поклон им низкий.
Нину Ивановну Буковскую мы знаем как энергичного, умного организатора борьбы за освобождение сына, как участника правозащитного движения. Но вряд ли многие знают, что одновременно Нина Ивановна вела борьбу за жизнь своего внука Миши, заботилась о семье. Тяжесть последнего, нам, мужской части диссидентства, не понять. Мне, когда я понял, какие заботы достались моей семье, страшно стало. Я бы с такой нагрузкой просто не справился.
Я рассказал в этой книге далеко не обо всех, кого называют непонятной кличкой «диссиденты». Гораздо больше осталось за ее пределами. Но все они в моем сердце, и этими строками я хочу выразить всем им мое глубочайшее УВАЖЕНИЕ.
ВДАЛИ ОТ РОДИНЫ
Воздушный гигант «Боинг-747» — с полтысячью пассажиров на борту — легко оторвался от взлетной полосы франкфуртского аэропорта и, набирая высоту, взял курс на Нью-Йорк.
Всего несколько часов прошло с тех пор, как мы, то есть я, жена и наш сын Олег, простились с друзьями в аэропорту «Шереметьево». Саша Подрабинек с тоскою сказал Зинаиде Михайловне: «Нет, нет! Мы никогда уже не увидимся с вами». Грустные были лица и у остальных провожающих. Грустно было и нам — отъезжающим. Однако никто, кроме Саши, не проявлял столь безнадежного пессимизма. Все остальные, если и не верили в реальную возможность нашего возвращения, то надеялись на это. Появилась и постепенно окрепла такая надежда и у нас с женой.
Прошел месяц с тех пор, как мы подали документы в ОВИР на поездку в США — для операции и в гости к сыну. Никаких надежд на визу у нас не было, но нам нужен был формальный отказ. Еще в марте нам стало известно, что КГБ проявляет «интерес» к моей операции. Я хотел разгласить полученные нами сведения и тем поставить преграду вмешательству моих «заботливых опекунов» в дела хирургические. Отказ в визе пролил бы дополнительный свет на мое сообщение. Но визы нам дали. И притом в сверхударных темпах: документы поданы 27 октября, а 4 ноября уже подписаны заграничные паспорта.
Это нас насторожило: «Неспроста такая скорость. Наверняка обратно не пустят». Отсюда реакция — отказаться от виз. Сообщили друзьям. Но из их среды прозвучало иное мнение: «Почему непременно подозревать подлость? А может, на вас правительство хочет продемонстрировать изменение своей политики в отношении свободы передвижения? Не воспользовавшись полученным разрешением, мы и не узнаем об этом». Все московские друзья советовали воспользоваться визами, но во время пребывания за границей не давать повода для лишения гражданства. Посоветовавшись в Москве, я выбрал время и съездил к друзьям в Харьков. На встречу со мной пришли тридцать семь человек, и все они единодушно поддержали мнение москвичей.
Мнение друзей и, главное, мои опасения за благополучный исход операции, находящейся в сфере «заинтересованности» КГБ, склонили нас к поездке. Постепенно наши опасения относительно возможности лишения меня гражданства стали казаться преувеличенными. Поэтому сейчас, сидя в удобном кресле воздушного лайнера, я, полуприкрыв глаза, спокойно наслаждался комфортабельным полетом. И никаких тревог за будущее. Оно представлялось спокойным и радостным. Но вот и Нью-Йорк. Как приблизилась к нам Америка. Утром в Москве, а в пять часов вечера в Нью-Йорке. Несложный таможенный досмотр, и мы в объятиях друзей. Как же много их уже собралось здесь, на этой благодатной земле. Короткая пресс-конференция, на которой я заявил, что выдачу нам виз рассматриваю как гуманный акт советского правительства и готов платить за это полной лояльностью: ни на какие вопросы политического и правозащитного характера отвечать не буду. Кого интересуют мои ответы на такие вопросы, пусть приезжает в Москву, когда мы туда вернемся. Там я отвечу на них.
Едем домой. Да, домой, в квартиру, которую сняли для нас друзья — крымские татары. Легкий ужин вместе с друзьями, и вот мы в своей семье. И с нами сын, с которым три года назад мы простились навек.
На следующий день — 1 декабря 1977 года — отдыхали. Но сын предупреждает: завтра к врачу. Врачебный осмотр показал — надо немедленно оперироваться. Хирург даже пожурил: «Давно надо было».
Дальше начались чудеса. В первоклассный госпиталь «Сант-Барнабас», в отдельную просторную палату положили через день — 5 декабря. Попробовал бы я в Советском Союзе получить место (хоть какое-нибудь, хоть коридорное) для такой операции за столь короткий срок.
Оперировали 8-го, то есть на обследования и подготовку к операции ушло всего два дня. Выписали из госпиталя 13-го, всего через пять дней после операции. В Советском Союзе меня продержали бы в больнице не менее двух месяцев. Вот где наши нехватки операционных мест в больницах. За то время, в течение которого наши врачи лечат одного больного, в Америке проходят через одну койку — семь. Делается эта операция в СССР в два приема, с двумя последовательными разрезами. Когда я рассказал об этом своему американскому хирургу, он сказал: «И мы так делали… до войны». Теперь американцы делают это без единого разреза. Когда я спросил, почему же советские хирурги не переймут этот опыт, он ответил: «Дело не в хирургах. Советские хирурги находятся на том же уровне знаний и опыта, что и американские, но у них нет наших инструментов. Своя промышленность не выпускает, а покупать за границей правительство не разрешает».