в. Мне видеть этого не пришлось. И, видимо, поэтому я не дошел до мысли, что творится произвол. И все же тревога висела в воздухе. Впоследствии, когда я узнал о событиях 1936–1937 годов значительно больше, я часто вспоминал этот период и ставил перед собой вопрос: боялся ли я ареста? И твердо отвечал: нет! Хотя и понимаю теперь, что если бы меня не отозвали в Академию Генерального штаба, то в УРе я почти наверняка был бы арестован. Недаром же Кирилов был так внимателен ко мне, и недаром он так и не сменил Черняева на посту оперуполномоченного управления начальника инженеров УРа. Но я никакой опасности для себя не видел и вел все дела с полной ответственностью и решительно, не оглядываясь ни на кого.
Кирилов проявлял ко мне особое расположение. Заходил довольно часто. На неделе два-три раза. Чем это вызывалось, я и до сих пор не могу сказать. Какой-либо особой направленности в разговорах не было. Разговор о том, о сем. Попыток завербовать меня в секретные сотрудники СМЕРШ тоже не было. Так в чем же дело? Особая симпатия? Желание отвести душу в разговоре с интересным собеседником? Или просто из-за близости расположения наших кабинетов? Или, может, поиграть со мной: напоминать своей физией, что «смерть с косой» всегда рядом? Или же, возможно, мне готовилась особая роль, даже выходящая за рамки Минского УРа: роль эксперта на каком-то готовившемся процессе по «вредительству» в системе УРов? Все могу думать, но твердо ничего не знаю, кроме того, что относился он ко мне с показной симпатией и откровенностью.
Однажды он пришел в состояние такой удовлетворенности, что это можно было заметить даже по его лицу мертвеца. Усевшись, как обычно, без приглашения, к моему столу, он сказал:
— У меня для тебя «сюрпризик» есть. Хочешь послушать?
— Ну что ж, раз это для меня, то выкладывай.
Кирилов, держа в руках какой-то типографского исполнения документ, начал читать. Документ он держал все время так, чтобы я не мог прочесть в нем что-нибудь сам. С тех пор прошло более тридцати лет. К тому же слуховая память у меня значительно хуже зрительной. Поэтому я не могу поручиться за точность формулировок прочитанного мне Кириловым. Не могу даже утверждать, что ничего не упустил из слышанного. Но я убежден, что содержание оставшегося в памяти излагается точно.
«Новый начальник инженеров Минского укрепленного района Григоренко Петр Григорьевич, — зачитал Кирилов. Сделал паузу. Затем начал читать мои биографические данные. Они были довольно подробными, и фактических ошибок в них я не заметил. После биографических данных снова пауза и далее самое интересное: — Слушай внимательно. Принадлежит к так называемому сталинскому поколению. Идейный. Предан Сталину и его режиму не из желания выслужиться, а по убеждению. К критике в адрес режима относится нетерпимо, но доносов не пишет, а горячо убеждает оппонента в его неправоте. Головокружительное продвижение по службе воспринял как должное и несмотря на отсутствие опыта дело взял в руки твердо и уверенно. Инициативен и решителен. Принимать на себя ответственность не боится. Заметных пороков не обнаружено. Подходов для вербовки нет. Можно попытаться действовать через женщину, хотя надеяться на успех тоже трудно».
Кирилов закончил и уставился на меня своим застывшим взглядом.
— Ну как аттестация? Нравится?
— Очень.
— А что же ты не спросил, кто писал?
— А я жду, когда ты сам скажешь. Ваш брат ведь любит задавать вопросы, а когда задают ему — он не любит.
— Это выдержка из внутриведомственного доклада начальнику дефензивы (польской разведки).
— Хорошо же они осведомлены. А что же смотрит СМЕРШ? Извиняюсь за вопрос.
— Это ты узнаешь в свое время. А вот тебе кое-что запомнить надо. В частности насчет женщин. А то ведь Загорулько подобрал такой цветник. Неудивительно, если кто-нибудь из них начнет изучать тебя поближе… Но я бы на твоем месте не ждал изучения, а начал бы сам это делать. Вот, например, в материальном отделе есть такая Зося, с нее бы и начал. Интересная особа.
— Нет, уж таким изучением занимайся сам. У меня своего дела хватает.
Больше о прочтенной мне характеристике он никогда не вспоминал, а о Зосе как-то мимоходом спросил:
— Ну как там поживает наша Зося?
— Не знаю, чего она тебя так интересует. Там сколько угодно таких, которые просто художественно попкой вертят, а Зося ведет себя строго.
Подчеркивая свою симпатию ко мне и откровенность, Кирилов рассказывал как-то и о том, что Черняев на меня собрал материалы, но Кирилов их у него отобрал и посоветовал заниматься вопросами управления начинжа, не затрагивая меня лично. Обещал вообще убрать Черняева из Минска, но не выполнил это обещание. А один раз даже предложил: «Хочешь, устрою свидание с твоим дружком Кулаковым?» Я не отреагировал на этот вопрос, но он добавил: «Только это у нас не дозволяется. Мне надо специально время для этого подобрать и обстановку соответствующим образом подготовить».
— Зачем же делать то, что не дозволяется! Я могу подождать, когда дело Кулакова будет расследовано.
— Ладно, посмотрим, — как-то загадочно произнес он. Но больше об этом не вспоминал.
В августе пришла телеграмма начинжа БВО: «Прибыть на сборы начинжев укрепрайонов». И я поехал. Обстановка на совещании была какая-то тревожная. Как будто над нами нависло что-то угрожающее. Может, это было результатом того, что из четырех начинжев, участвовавших в совещании, трое были новыми; их предшественники были арестованы.
На третий или четвертый день моего пребывания в Смоленске меня вызвали с занятий к начинжу округа. Когда я вошел, полковник подал мне телеграмму Вишнеревского. Она была адресована начинжу БВО и по своему содержанию до крайности тревожна. Вселила тревогу она и в меня. Передаю текст по памяти: «Очень прошу немедленно возвратить Григоренко в Минск во избежание большого несчастья». Я выехал сразу же. В Минске с вокзала зашел в свое управление, оставил там дорожный чемоданчик и позвонил Вишнеревскому.
— Немедленно заходите ко мне! — каким-то ранее от него неслышан-ным истерическим голосом крикнул он в трубку.
Когда я вошел в кабинет, он нервно бегал из угла в угол. Не отвечая и не реагируя на мой рапорт, подбежал к столу, схватил какой-то листик и, размахивая им, закричал: «Зарезали! Голову сняли! Я ж вам доверял больше, чем самому себе. Вы же опытный УРовец. Померанцев говорил о вас как о добросовестном работнике. А вы!.. Сколько времени имели и не привели УР в боеготовность. А нас все время «кормили» успокоительными докладами».
Во время этой тирады зашел Телятников, по-видимому, приглашенный Вишнеревским после моего звонка. Телятников был бледен, взволнован. Вишнеревский, глядя на него, закричал еще громче и истеричнее: «Заморочил нам головы этими двумя батрайонами, а тем временем упустили боеготовность всего укрепленного района. Но не думайте, что мы одни с Телятниковым в тюрьму садиться будем. Вас тоже не забудут!»
Я стоял ошарашенный, не понимая, о чем идет речь. И произнести ничего не мог. Вишнеревский кричал, не останавливаясь. Наконец я получил возможность спросить, о чем идет речь. Вишнеревский, продолжая нервничать, рассказал:
— Приехала комиссия наркомата обороны по проверке боеготовности УРов. Она выбрала двадцать пять точек с разных участков УРа, проверила их, и все они в противохимическом отношении получили оценку «неудовлетворительно». Через двадцать минут майор — председатель комиссии — придет подписывать акт. Вчера я отказался подписывать до вашего возвращения. А сейчас я должен подписать и сесть в тюрьму. Согласно директиве, вы это знаете, комендант и комиссар УРа несут личную ответственность за приведение УРа в боеготовность. Комиссия приехала из Мозыря. Там они тоже признали УР небоеготовным в противохимическом отношении, и комендант с комиссаром там уже арестованы. Я звонил туда и убедился в этом, — упавшим голосом закончил он. Потом приподнялся и едко добавил:
— Но сел и начинж!
— Где список точек, которые проверяла комиссия?
— Вот, — подал мне Вишнеревский листик, который держал в руках. Я просмотрел этот список и спокойно сказал:
— Здесь нет ни одной точки, которая не имела бы оценки «отлично».
— Да что вы мне говорите! — вскрикнул Вишнеревский. — Они же не сами проверяли. В комиссии участвовал ваш заместитель военинженер 1-го ранга Шалаев и начхимслужбы укрепрайона. Проверка велась по утвержденной наркомом обороны инструкции, и оценки выставлены согласно этой инструкции. Наши работники своими подписями свидетельствуют это.
— А я привык себе самому верить больше всего. Я лично проверял по той же инструкции все боевые сооружения УРа и утверждаю, что все, я подчеркиваю, все они имеют оценку отлично, хотя в нашем списке некоторым из них даны и удовлетворительные оценки. Товарищ комбриг, товарищ дивизионный комиссар, — перешел я на тон официального рапорта, — если вы командуете тем же укрепленным районом, в котором и я служу, то в нем нет боевых сооружений с оценкой ниже «отлично».
Здесь я должен возвратиться несколько назад. Директива о приведении У Ров в боеготовность была получена весной 1937 года, еще до моего назначения на должность начинжа. Я сразу понял ее важное значение и, избрав несколько ближайших точек, пошел лично с бригадой саперов, чтобы привести эти точки в противохимическую готовность. Суть состояла в том, чтобы устранить всякие раковины, трещины в бетоне, герметизировать двери и обтюрировать амбразуры так, чтобы в огневой точке при работе вентиляции был достаточный внутренний подпор. Насколько я помню, минимальный подпор — семнадцать миллиметров водяного столба. При таком подпоре противохимическое состояние оценивалось удовлетворительно, при девятнадцать — хорошо, при двадцати трех — отлично.
Я организовал и лично подготовил несколько бригад, которые устраняли щели и раковины в бетоне, герметизировали двери и обтюрировали амбразуры. Вслед за этими бригадами шла еще одна, проверявшая противохимическую готовность всех огневых точек и выставлявшая оценки. Эту бригаду я тоже готовил лично. Вся герметизационная работа была выполнена столь добросовестно, что во всем УРе не было точки с подпором меньше двадцати семи миллиметров водяного столба — сверхотлично. И эти реальные подпоры выставлены в составленном нами акте. Но кроме этих цифровых оценок я выставил и оценки «отлично», «хорошо», «удовлетворительно», но не в зависимости от подпора, а по количеству щелей и пустот в бетоне, которые потребовалось заделывать. Чем их было больше, тем ниже ставилась оценка. Это я делал для себя, чтобы знать, где скорее можно ожидать снижения подпора.