— Позвольте я!
И он начал работать искусно и споро.
— Пойдемте, товарищ подполковник, вниз, в убежище, — сказал он, закончив бинтовку.
— А что за убежище? — спросил я.
— Да это мы, саперы, для себя рыли, но занял штаб дивизии.
Мы спустились с высоты и забрались в вырытую в ней с восточной стороны нору. Там я и встретился с командиром дивизии и штабом — воочию убедился, как они наблюдали и что видели в этой темной дыре. Однако, как оказалось, они «видели». Когда я добрался до ВПУ, я рассказал Казакову о жалком подобии нашей артподготовки, о так и не состоявшейся атаке и о могучем огневом отпоре немцев; рассказал также и о том, где и когда нашел командира и штаб дивизии. Он засмеялся.
— Вот же артисты. Вы бы слышали, как они докладывали мне: «Поднялись. Идут. Дружно идут. Но сильное огневое сопротивление немцев. Залегли…» Ну, езжайте в госпиталь. Я уже сообщил, что вы едете.
До госпиталя добирались долго. Навстречу шли пополнения и артиллерия. Все к фронту. Значит, Маркиан Михайлович предполагал развить успех дальше. Нога болела, в голове мутилось. Видимо, поднялась температура. Встречал главный хирург. Приказал сразу же «на стол». Мы с ним были знакомы, но шапочно. Однако теперь, раненного, он встречал меня, как родного человека. Когда меня уложили и начали готовить к операции, он подошел:
— Ну что ж, Петр Григорьевич, придется ногу ампутировать пониже колена. Видите ли, можно пытаться и сохранить, но это опасно. У вас нарушена суставная сумка, поврежден голеностопный сустав. Костное масло может попасть в кровь, и тогда никакого спасения. Я вам рекомендую ампутацию.
— Ну что ж, ампутация, так ампутация.
Меня уже и на стол положили. И быть бы моей ноге ампутированной, но случилось неожиданное. Жена, узнав о ранении и о том, куда меня направляют, примчалась сюда и сразу ко мне. Быстро узнав о предстоящей ампутации, она решительно запротестовала. Она убежденно говорила:
— С ним ничего не случится. Все пройдет благополучно…
На это подполковник — главный хирург армии — сказал:
— Ну хорошо, оставим ногу вам, на вашу ответственность.
Одной операцией не обошлось. Главный хирург Московского округа, кажется, Дмитриев, сделал операцию чистки остеомиэлита и рекомендовал для укрепления организма не госпиталь, а санаторий. И мы втроем — я, Зинаида и наш сын (от ее первого брака) Олег — получили путевки в Кисловодский санаторий. К концу срока пришлось делать еще одну чистку.
В Кисловодске была проведена и военно-врачебная комиссия (ВВК). Заключение было убийственным: «Ограниченно годен, второй степени». Это означало: годен к военной службе в военное время, в тылу. Выходило, что война кончается и я должен буду снова начинать жизнь сначала. Уезжал я из Кисловодска в Москву с тяжелым сердцем. На руки мне выдали направление в ГУК (Главное управление кадров), в котором было указано, что я направляюсь в ГУК по излечении ранения для дальнейшего использования, с предоставлением десятидневного отпуска. На руки было выдано и заключение ВВК. В направлении в ГУК об этом ничего не было сказано. Очевидно, врачи считали, что никому не выгодно прятать заключение, избавляющее от фронта. Мне оказалось выгодно. В ГУК я сдал только направление. Заключение ВВК оставил у себя, и оно в том виде, как было составлено в 1944 году, до сих пор хранится у меня.
Полковник, принявший мое направление, спросил для формы:
— Значит, закончил лечение?
— Да, закончил.
— Ну что ж, иди гуляй свои десять дней. — И приказал выписать мне отпускной.
Эти десять дней были счастливыми и горькими. Счастливыми потому, что я был здоров, находился в семье, любил и был любим. А горькими потому, что все время над нами витала мысль: скоро разлука и, может, навсегда. После отпуска пошел в ГУК и получил назначение — «В распоряжение Четвертого Украинского фронта». Позвонил друзьям в Генштаб. Мне сказали, что на днях в штаб 4-го Украинского фронта выезжают на машине два офицера Генштаба. Могут и меня подхватить. Рано утром 8 августа за мной заехали, и мы отправились. Жена захотела проводить до Подольска. Никто не возражал. Место в машине было. Эта поездка останется в памяти навсегда. Мы сидели с Зинаидой, тесно прижавшись, переполненные нашим общим чувством. Я пытался впитать ее в себя на всю войну. Вот и место, где надо сходить, откуда ближе всего до станции. Я выхожу из машины, и мы расстаемся. Слова прощания никто из нас не употребил. Потом я сажусь в машину, и она трогается. Сижу и думаю: «Как ей сейчас тяжело. Ведь оставаться всегда тяжелее, чем уезжать». Мои попутчики все время смотрят назад и говорят о моей жене:
— Стоит печальная и смотрит вслед. Машет рукой. Показывает, чтобы вы оглянулись.
Но нет, я не оглянусь. Я загадал, что если выдержу, не оглянусь, то останусь жив и буду жить с ней долгие годы. Я не оглянулся. Когда мы встретились, она спросила: «Почему?!..» Я объяснил. Она сказала: «Я так и думала».
ЧЕТВЕРТЫЙ УКРАИНСКИЙ
Командующий, генерал армии Петров Иван Ефимович, несмотря даже на его постоянное подергивание головой, произвел очень приятное впечатление. Может быть, сыграла тут роль и та слава, которая шла за ним как за организатором обороны Одессы, а затем Севастополя.
Иван Ефимович, один из наиболее талантливых военных деятелей, имел самое большое количество неудач, в смысле должностном. Сталин его недолюбливал. Его неоднократно понижали в должности. Был отстранен от должности командующего 4-м Украинским фронтом перед самым концом войны. «Героем Карпат» на параде Победы выступил Еременко, прокомандовавший фронтом всего восемнадцать дней, а Петрова, в труднейших условиях проведшего свои войска через Карпаты, даже не вспомнили.
Сейчас я стоял перед этим «талантливым неудачником» и с уважением смотрел на него. Все мне в нем импонировало. И плотная коренастая фигура, и простое крестьянское лицо со щетиной коротко подстриженных рыжеватых усов, и голос глуховатый и твердый, и, как я уже сказал, даже подергивание головы. Он сказал:
— Вот тут Иосиф Родионович (Опанасенко. — П.Г.) пишет в личной характеристике, что вы со своей бригадой очень успешно действовали в Хехцире. А я Хехцир знаю. Это похлеще Карпат. Так вот, я хочу вас спросить, что вы считаете главным, чтобы войска успешно действовали в горах?
— Подвижность и выносливость — горная закалка. Все оружие и боеприпасы всегда с собой. Действовать с предельным напряжением сил. Солдат должен быть нагружен, как мул, вынослив, как ишак, подвижен, как горный козел, сообразителен и храбр, как барс. Когда нужно, горный стрелок действует без сна, непрерывно — и двое, и трое, и более суток. Упущенное время потом ничем не наверстаешь.
— Правильно! — воскликнул Иван Ефимович. — Так вот это и втолкуй в 27-м гвардейском стрелковом корпусе и в 18-й армии. Придется тебе там поездить по частям. Потом, глядя на меня исподлобья, спросил: — Начальником штаба дивизии пойдете?
— Разумеется, — ответил я.
Он поднял голову и, посмотрев открытым прямым взглядом, произнес:
— Вот это правильно. По вашему прохождению службы вы заслуживаете большего. А проявиться как работнику можно на любой должности. Я за людьми слежу и при первой возможности дам должность, какой вы достойны. А сейчас начальником штаба 8-й стрелковой дивизии. Вместо генерал-майора Подушкина. Вы его знаете?
— Если это тот, с которым я учился в Академии Генерального штаба, то знаю.
— Да, верно, тот. Он генштабист. Был начальником штаба корпуса. Ну, провалились с наступлением — кто из нас не проваливался — вот и наказали с понижением в должности. Но до каких же пор наказывать? Человек дельный. Пусть поработает в штабе фронта. Но вы об этом ему ничего не говорите. Ну, поезжайте. Смело беритесь за дело. До вступления в должность немного поработайте на общество. Я позвоню Журавлеву (командующий войсками 18-й армии. — П.Г.), пусть использует вас до вступления в должность для разъяснительной работы в войсках по вопросам боевых действий в горах.
Но Журавлев меня почти не использовал. Я выступил на двух армейских совещаниях, посвященных подготовке войск к боевым действиям в горах, и уехал к месту назначения. И все же я пробыл там достаточно, чтоб «оставить след в истории». Я участвовал в совещании, на котором выступали начальник политотдела 18-й армии полковник Брежнев Леонид Ильич и я. На снимке, опубликованном в «Правде», политотдельский фотограф запечатлел свое начальство во время выступления, во весь его могучий рост. Я в это время, скромно примостившись на корточках, делал записи для своего предстоящего выступления и каким-то образом попал в кадр. Фотография в «Правде» — это явный недосмотр. Но откуда нынешним редакторам знать в лицо какого-то диссидента, да еще в том виде, как он выглядел более тридцати лет назад.
Отправился я из армии на попутных машинах. Решил ехать (из района Станислава) в Делятин, где дислоцировался штаб дивизии, через Коломыю — место дислокации штаба корпуса. Начальнику штаба, поскольку он не первое лицо в дивизии, необязательно представляться командиру корпуса. Но я рассудил — кашу маслом не испортишь. Тем более, что с комкором Гастиловичем, бывшим во время моей учебы слушателем старшего курса Академии Генерального штаба, а затем преподавателем, отношения в академии были если и не дружеские, то уважительные и доброжелательные.
Встреча была теплой. Долго говорили о делах. Обстановка беседы — преподавателя со слушателем. Я был доволен, что заехал. Потом был заказан обед. Поели, выпили. Разговор продолжался в прежнем дружелюбном тоне, но появились новые мотивы. Я начинал понимать, что отношения у Гастиловича с моим командиром дивизии, мягко скажем, натянутые. Он несколько раз намекнул, что ему приятней было бы видеть меня на этом посту. О командире дивизии говорил неуважительно, явно настраивая меня против него. Мне это было неприятно, и я долго обдумывал, как бы сбить его с этой темы и не настроить против себя, не превратить в своего врага.