– Значит, вы должны взять у губернатора предписание и экипаж на вечер. На козлы пусть сядет верный вам человек. Возьмите с собой двух-трех солдат и парочку голландских храбрецов с оружием. При мне будет шевалье Ришери. Он один стоит двоих. Как только соберетесь, мы сразу же навестим убежище Кроуфорда.
– Я управлюсь в мгновение ока! – заверил Абрабанель. – Надеюсь, все обойдется без сюрпризов...
– Это будет нетрудно проверить.
Час спустя, когда ночь опустилась на город, со двора губернаторского дома выкатил крытый экипаж. На козлах вместо кучера сидел Якоб Хансен, рядом с которым разместилась рабыня-негритянка, сумевшая выследить жилище Кроуфорда. Внутри под пологом разместились мадам Аделаида, капитан Ришери, господин Абрабанель, Ван Дер Фельд и двое голландцев, Бастен и Схаутен, вооруженные пистолетами.
Повозка прогрохотала через спящий город и по указке чернокожей рабыни остановилась на узкой улочке, круто спускавшейся прямо к рыночной площади. За белым каменным забором возвышались обычные для здешних дворов пальмы, распространяя вокруг себя густой терпкий аромат.
Конспираторы[72] по очереди покинули экипаж и приблизились к наглухо закрытой калитке. Абрабанель в нетерпении лягнул ее и вполголоса выругался. Солдаты молча ожидали приказаний.
– Ну, стучите же...
Один из солдат загрохотал в дверь кулаками, а потом и прикладом аркебузы.
– Именем короля, – завопил Абрабанель во всю мощь своих легких, – откройте, или выломаем двери!
– Да, сделано на совесть, – пробормотал Хансен, оглядывая тем временем крепкие доски. – Такую не сломаешь. Придется перелезть через забор и попытаться отпереть ее изнутри.
– Господа, вы уверены, что мы все делаем правильно? – спросил Ван Дер Фельд, с беспокойством оглядываясь по сторонам.
Солдаты продолжали методично стучать прикладами в непокорную дверь.
– Послушай, предоставь мне решать, как и что нам делать! – с раздражением набросился на него Абрабанель. – С тех пор как казнили сэра Уолтера, прошло более полувека, и просто странно, что никто до сих пор не сумел распорядиться его имуществом. Это очень странно, и мне кажется, нам стоить поспешить! Хансен, лезьте через ограду!
– Подержите-ка саблю, Бастен! – попросил Хансен и, передав оружие, подступил вплотную к забору. – Подсадите меня! – приказал он солдатам.
В одно мгновение он оказался вверху и протянул вниз руку.
– Шпагу!
Ему вернули шпагу, и Хансен спрыгнул во двор. Было слышно, как мягко чавкнули его башмаки, попав на влажную землю. Еще через секунду все услышали непонятный лязг, слабый стон и шорохи. Потом все стихло.
– Хансен! – с тревогой позвала Лукреция. – С вами все в порядке?
Ответа не было. Абрабанель, Ван Дер Фельд, Ришери и Лукреция переглянулись.
– Что же вы стоите?! – вспылила Лукреция. – Там кто-то есть! Там засада!
– В самом деле, господа, – негромко сказал Ришери, извлекая клинок из ножен. – Начнем!
– Быстрее! – прошипела она. – Они там!
– Сколько же их там может быть? – с тоской в голосе спросил Абрабанель. – И кто они такие, великий Боже?
– Ломайте замок! – приказал Ришери. – Берегитесь!
Один из солдат прицелился и выстрелил в замок, следом прогрохотало еще два выстрела. Трое здоровенных мужчин навалились на дверь и после некоторых усилий все же сумели снести ее с петель. Ришери с обнаженной шпагой первым ворвался во двор.
Невдалеке послышался звон разбитого стекла и топот.
– Вот он!..
– Да не бойтесь – это Хансен.
– Он без сознания!
– Оставьте его. Скорее за мной!
Мужчины с пистолетами в руках бросились вслед за шевалье. Лукреция задержалась и наклонилась к лежащему ничком на траве Хансену. Дотронувшись до его головы, она вздрогнула – пальцы ее попали во что-то липкое и горячее.
– Нет уж! – сказала она с отвращением и выпрямилась, вытирая руку о плащ. – Пусть о Хансене позаботится кто-нибудь другой. У меня есть дела поважнее.
Она торопливо взбежала по каменным ступенькам, вошла в распахнутую настежь дверь и остановилась. Отовсюду доносились топот и крики ее спутников, кажется, кроме них, в доме больше никого и не было. Не обращая внимания на этот шум, она скользнула в небольшой проем, прошла вперед по темному коридору и очутилась в небольшой овальной комнате, в центре которой прямо на полу стояла зажженная лампа. Полы рядом с ней были взломаны, и в них зияла глубокая черная дыра. Высокое окно, единственное в комнате, было разбито. Лукреция выглянула наружу – за окном обнаружился еще один внутренний дворик, темный и пустой. Лукреция грязно выругалась и в бешенстве сжала кулаки.
– Они сбежали! – завизжала она, теряя самообладание от душившей ее злобы. – Идиоты! Слышите? Вы упустили их! Они взломали тайник и ушли из-под самого вашего носа!
На ее визг сбежались все. Капитан Ришери понял все без объяснений.
– Господа, они не могли далеко уйти. Я следую за ними. Бастен, вы пойдете со мной! А остальные пусть садятся в карету и следуют за нами. Действуйте, господа!
Ришери отсалютовал шпагой Аделаиде и ринулся к забору. В одно мгновение он перемахнул на другую сторону и помчался по мощеной улице вниз к порту. Бастен последовал за ним. Стук их каблуков отчетливо разносился по пустынной улице, затихая вдали. Остальные опомнились и бросились к выходу. Лукреция едва успела схватить за рукав Ван Дер Фельда и потребовала, чтобы он отдал ей свой пистолет.
– Я останусь здесь, – заявила она.
– Это неразумно, сударыня!
– Дайте пистолет, чертов дурак, и убирайтесь! – заорала она. – Вы приносите одни несчастья!
Оскорбленный Ван Дер Фельд пожал плечами и отдал ей оружие. Громко ступая, он вышел из комнаты и следом за всеми покинул жилище Кроуфорда. Лукреция услышала, как щелкнул кнут и с грохотом рванула с места повозка.
«Интересно, кого они посадили за кучера? – ни с того ни с сего подумалось Лукреции. – Надеюсь, не Абрабанеля?» Ей стало смешно.
Она медленно вышла из дома и ступила на крыльцо. Внизу на дорожке лежало обмякшее тело Хансена. Вдруг она услышала едва уловимый шорох и быстро обернулась, обеими руками сжимая взведенный пистолет. Из-за угла дома появился человек. Еле различимый в ночи, он крался к выходу.
– Дик? – окликнула его Лукреция, уже понимая, что этот человек ей не знаком.
Мужчина молча бросился к ней. В темноте тускло блеснул клинок мачете. Лукреция выстрелила, и незнакомец рухнул как подкошенный.
Глава 12Волчица и крыса
– Ну что, мадам Ванбъерскен, вы, наверное, совершенно довольны ходом вещей? – ворчливо спросил Абрабанель, бесшумно возникая за спиной Лукреции. Та, предпочитая одиночество, уже около часа тревожно всматривалась с полубака в видневшуюся впереди землю.
Вздымаясь над прозрачно-голубым морем, издалека силуэт Тортуги[73] напоминал гигантскую черепаху, голова которой была повернута на запад, а маленький «хвостик» на восток, – собственно, благодаря своей форме остров и был назван Колумбом Черепахой.
Вид с юга не мог не вызвать восхищения перед удивительным природным богатством и красотой острова: скалы естественными террасами возвышались над лазурными водами, и на них теснили друг друга купы пальм, манценилл, фиговых и банановых деревьев, а позади них возвышались кряжистые артокарпусы, или хлебные деревья. Сам остров имел всего лишь около восьми французских лье[74] в длину и около двух в ширину.
Северный берег Тортуги, состоявший из нагромождения скал, был обращен к открытому морю, а на юге, где берег устилал мягкий песок, через пять-шесть морских миль лежала Эспаньола, Большая Земля, как этот остров называли коренные его жители – индейцы каннибы, или людоеды, некогда заселявшие его. Испанцы столь рьяно приступили к колонизации этого земного Парадиза, что за сорок лет своих неустанных попечений о нем умудрились сократить число индейцев с трехсот тысяч человек всего до трехсот, да и те ныне тщательно скрывались от белого человека. Основное население Большой Земли ныне составляли вывезенные из Африки черные рабы да потомки вышедших из Европы языков.
Соседи нередко играют роковую роль в судьбе друг друга. Вот и Эспаньола вот уже два века оказалась тесно связана с лежащей у ее бока Черепахой.
– Чувствуете себя сэром Фрэнсисом Дрейком перед штурмом Картахены?
– Не мелите вздора, – не оборачиваясь, отмахнулась Лукреция.
Как только Барбадос скрылся за горизонтом, Лукреция сбросила с себя маску безутешной вдовы голландского протестанта, сменив нидерландский наряд на платье, скроенное по последней парижской моде, с удивительным искусством уложив волосы так, что они весьма соблазняюще подчеркивали матовую бледность ее кожи и волнующую зелень глаз. Такие перемены подействовали на шевалье Ришери не хуже шпанских мушек[75], и он принялся оказывать ей знаки внимания с удвоенной силой. Лукреция неизменно воспринимала их как должное, иногда снисходя к его мольбам, но чем сильнее шевалье подпадал под действие ее чар, тем большее презрение она к нему испытывала. Таково, видно, свойство женской любви – презирать тех, кто подчиняется, и унижаться пред теми, кто ими помыкает: в обоих случаях их любовь грозит перейти в ненависть. Роль любовника проще: одна улыбка может осчастливить его, и он ее постоянно добивается. Мужчину долгая осада унижает, а женщину – покрывает славой.
Итак, заручившись доказательствами слепой преданности шевалье, леди Бертрам оставалось лишь подчинить себе коадъютора, и тогда половина дела была бы сделана. Но для голландца женские прелести стоили недорого, и Лукреция мучительно размышляла, какую же наживку скормить этой щуке.