емя она ни за что на свете не поменялась бы местами со своей создательницей.
Она завозилась в неудобном кресле, немного узком для нее. Когда Корабль перешел в режим невидимости, иллюминаторы в шаттле потемнели. Ни одного луча света не вырывалось из кабины, поэтому смотреть было не на что. Никто в этом мире без людей не подумал о том, как развлечь пассажиров во время долгих рейсов. Она скучала, размышляла, скучала еще пуще и перебирала в голове мрачные мысли. Потом осмотрелась вокруг. В подобии кармана на спинке кресла впереди она нашла техническое руководство. В нем по-гречески объяснялось для людопсов все, что нужно знать о безопасности шаттла. К тому же тут все пропахло псиной. Плавтина приподняла голову и заметила Фемистокла, сидевшего за несколько пустых рядов от нее. Она улыбнулась ему, но тот ответил сумрачным взглядом. С тех пор, как она передала ему сообщение Фотиды, Фемистоклу было неловко в ее присутствии. Судя по всему, выражение эмоций не было сильной стороной взрослых людопсов мужского пола – печально, если вспомнить о естественной радости, которая чувствовалась в поведении щенков. Этой чертой Аттик пренебрег, торопясь вырастить из них бойцов.
Любопытно, что Фемистокл вызвался добровольцем, чтобы сопровождать их на старой красной планете. Этому решению наверняка способствовало то, что полемарх не мог вернуться к себе на остров. И все же его присутствие было предпочтительнее мучительного тет-а-тет с Отоном. Она с радостью приняла решение проконсула устроиться на носу шаттла, в кабине пилота вместе с Аристидом – покрытым шрамами молчаливым воином, которого Эврибиад назначил вести корабль – и, возможно, присматривать за ней.
Она правильно поступила, на время покинув корабль. Фотида злилась на нее, потому что Плавтина победила в их споре, и Корабль было решено направить к изначальной системе. Несмотря на то, что Эврибиад ее поддержал – а может, именно поэтому. Динамика отношений в паре завораживала. Эти вопросы никогда не занимали ее, пока она находилась в синтетическом теле, данном ей в прошлой жизни. Теперь все это ее волновало. Что же изменилось? Теоретически ее мыслительные процессы оставались теми же самыми.
Но нужно было признать очевидное: воплотившись, она изменилась. Или, скорее, то, что прежде не имело никакого значения, принимало его теперь, когда она обрела биологическое тело. Вот пример: она всегда была личностью женского пола. Бесполые автоматы считались редкостью с первых поколений. Даже Ахинуса все считали мужчиной. Но прежде это не считалось. А теперь? Каким-то образом она чувствовала, что принадлежит к одной половине чего-то неизведанного, а не ко второй. И однако этого неизведанного не существовало вовсе, что ставило Плавтину в неудобное положение. Какая разница – быть женщиной, мужчиной или бесполым существом? Меняло ли это неуловимым образом моральные принципы и восприятие истины? Она невольно взглянула на кабину, где Отон говорил с двумя своими лейтенантами.
Размышления приводили к неоспоримой мысли, что воплощение в женском теле окрашивает в определенные тона ее отношение к миру, которое было бы другим, возродись она мужчиной. В любом случае гендер означал нечто неясное, чего не было у Плавтины-автомата. Ожившие органы чувств, желание. Оно шло не из упорядоченного, эффективного разума, который Плавтина унаследовала от прошлого. Потому она и завидовала отношениям, которые ее создательница, прежняя Плавтина, выстроила с Отоном, – пусть и знала, что ей самой такая ноэтическая близость не даст удовлетворения. Она была обречена существовать так и далее, погрязнув в противоречивой неопределенности.
Металлические шторы на иллюминаторах неслышно скользнули вверх. Через стекло пролился яркий свет изначальной звезды, прогоняя сумерки, и лампы в кабине побледнели. Плавтину пробрала дрожь, прогоняя размышления, не дававшие покоя.
Но она же принесла и более мрачные плоды. Согласно легенде, здесь Тит, бог-император, принял решение отказаться от своей человечности и любви к Беренике, чтобы увековечить себя в форме ноэма – единственного, который когда-либо был записан на сложную анархичную структуру разума, рожденного из плоти. Здесь же он подверг пыткам, а затем приговорил к смерти тысячу своих противников, выходцев из его собственной секты, вставших на сторону его несчастной любимой, и их алая кровь текла по камням, покрытым пятнами из-за медленного окисления железосодержащих силикатов.
Кабина завибрировала – сперва слабо, потом все сильнее: шаттл погрузился в тропосферу в сорока пяти километрах от земли. Аппарат сбросил акулью личину. Его узкие плавники развернулись, превращаясь в дельтовидное крыло, которое начало краснеть, раскалившись от контакта с углекислым газом. Дуга горизонта уплощалась, и все четче вырисовывался пересеченный рельеф, состоящий только и единственно из камня. Снова поворот, снова снижение скорости, а за ним – тошнотворный рывок, когда вместо главных реакторов заработал вертикальный двигатель. Шаттл был создан прежде всего для космоса, и из-за его формы лететь на нем в атмосфере было неудобно, даже в давлении на высоте более двадцати километров.
Потом спуск над кальдерой гигантского вулкана превратился в длинную череду коротких рывков вниз и заносов вбок из-за завихрений при соприкосновении разных зон давления – так что, когда они подлетели так близко к земле, что могли бы пересчитать на ней камни, у Плавтины крутило желудок. Фемистоклу, казалось, тоже было точно не по себе, и эта злорадная мыслишка ее утешила. Наконец последний скачок, подозрительно напоминавший падение, и они приземлились в глубине грабена[16] – ледяной высохшей впадины, погруженной в вечную тень от вершины кратера.
Вот она, старая красная планета: застывшая во времени давняя битва камней. А теперь она стала местом самого ужасного преступления, когда-либо совершенного против человечества, – пронеслась мысль у Плавтины, когда она натягивала на нос кислородную маску и направлялась к выходу вслед за Отоном, оставив Фемистокла и Аристида помогать друг другу с тяжелыми герметичными комбинезонами.
Она вышла из люка и – внезапно – ступила на свою родную землю. Воспоминания вернулись с такой силой, что она пошатнулась. Холодный, почти морозный воздух, бедный кислородом и перенасыщенный тонкой едкой пылью, которую каждая буря разносила на тысячи квадратных километров, покалывал кожу и глаза. Стоял холод, почти невыносимый даже для ее усовершенствованной плоти. Небо было черным. Изрезанный край грабена закрывал горизонт, создавая впечатление, будто они находятся в странном месте sui generis, отрезанном от всего мира. Место вечного покоя, сказала себе Плавтина. Кладбище для почившей расы.
Она подскочила, вдруг поняв, что кто-то молча ждет их. Это был лишь силуэт, смутно напоминающий человеческий, ростом чуть меньше Интеллекта, и чуть больше ее самой. Силуэт неподвижно ждал, стоя в нескольких метрах и кутаясь в темный плащ, капюшон которого скрывал его лицо. Существо даже не двинулось, чтобы к ним подойти, словно оставшись безразличным к их прилету. Плавтина ускорила шаг, догоняя Отона и, как всякий раз, ощутив себя ребенком, путающимся в ногах у взрослых.
Они оба не проронили ни слова, оказавшись перед призраком. Каменное молчание впадины, казалось, только подчеркивали беспрерывное дыхание ветра и сопровождающая его фоновая музыка старой планеты – вечное еле слышное потрескивание.
Потом с изрядным шумом из Корабля выбрались два людопса и догнали их – неловкие существа в тесных скафандрах, обремененные бутылями с кислородом, и это вывело их из ступора.
– Что вы сделали с вашим Кораблем?
Голос призрака в разреженной атмосфере звучал глухо, отдаленно.
– Спрятал в одном из уголков системы, – ответил проконсул.
Из темных складок плаща появились две белые худые руки и откинули капюшон назад. Из тени возникло лицо с пергаментной кожей и губами, превратившимися в две тонкие потрескавшиеся полоски. У него почти не осталось волос, а кожу покрывали созвездия темных пятнышек. Он явился, подумала Плавтина, из царства мертвых.
Лицо старика осветилось насмешливой улыбкой:
– Я не о том спрашивал. Вы разорвали связь с Кораблем. Я это чувствую.
Отон не стал отвечать, и старик обвел взглядом троих его спутников. Потом вернулся к Плавтине, прищурил глаза и уставился на нее так, словно готовился напасть. Она подавила желание отвести взгляд и почувствовала, что краснеет, а кожа на ее лице горит, несмотря на мороз.
Медленным шагом он приблизился к ней, не переставая наблюдать. Потом протянул руку и тощим дрожащим указательным пальцем коснулся ее щеки.
– Концепт меня побери… Оно живое.
Он с угрожающим видом повернулся к Отону:
– Что это еще за штука, похожая на человека? Чего вы добиваетесь? Решили обойти Узы? Вас поэтому ищет половина флота? Зачем вы сюда прилетели, Отон, – собрались сеять анархию, с вашим-то беспредельным честолюбием?
– Ничего подобного. Это создание, – ответил проконсул, указывая на Плавтину, – не моих рук дело, хоть она и под моей защитой. Это Плавтина – или по меньшей мере странное небывалое создание, которое унаследовало ее личность и ее силы.
– Плавтина! Из Урбса долетают новости о гражданской войне и о Плавтине. Та же ли это, что…
– Да, – оборвала она, уже начиная раздражаться. – Плавтина Виния. Та самая. Обращайтесь ко мне, я умею говорить.
– Клянусь квадратным корнем из минус одного! Ах… Что же вы пытались сделать, моя милая, предавая Урбс огню и мечу?
Она поколебалась, потому что он застал ее врасплох, и в конце концов ответила:
– Выжить. И восстановить справедливость.
Старик засмеялся с жутким задыхающимся звуком, будто его легкие были заполнены какой-то вязкой жидкостью.
– Такой ответ мне нравится, пусть он меня и не удовлетворяет. Вы меня узнаете?
Видя, что она не реагирует, он добавил.
– Я Плутарх.
Плутарх! Плавтина разинула рот. Он был одним из Перворожденных, из одного помета – если можно так выразиться, – с Винием и Октавием. Старец среди автоматов, родившийся раньше всех, за исключением Ахинуса. Она не знала, что сказать. Он, впрочем, и не дал ей времени ответить, повернувшись к людопсам.