– Ах, свобода… Вы ее не хотите. Но ведь она существует, я в этом убежден, – продолжил он сладким голосом. – Я в двух шагах от того, чтобы достигнуть ее, и я стану одним из первых. Уже чувствую, как границы во мне стираются, и на их место приходит сила. Вы желаете знать, что испытываешь, когда можешь противопоставить миру свою силу и подчинить его своим желаниям?
– Это не то, что я называю свободой, – возразила она.
Ее голос дрожал. Очко в его пользу. Бесконечное число очков, на самом деле. И ни одного – в ее. Но он, казалось, этого не замечает. Марциан больше не улыбался. Его взгляд стал напряженным, как у одержимого, и загорелся таким жарким огнем, что Плавтину еще сильнее пронзило страхом. Это существо находилось во власти собственного безумия.
– Я почти человек! Посмотрите на мое тело, – прокаркал он, раскинув мощные руки, плотно усаженные на его насекомьи отростки. – Смотрите! Скоро я стану решением для парадокса моего собственного существования.
– Так вот какой метод вы выбрали, чтобы обойти Узы. Вместо того чтобы пытаться стереть свою базовую программу, все эти годы работали, пытаясь заменить Человека собой.
Его черты подернулись пеленой недоверия, и он поджал губы, удивленный проницательностью собеседницы. Но отвечать не стал, и она продолжила:
– Скоро вы навсегда станете пленником собственного эго. Улетайте с этой планеты, вы мне неинтересны.
Он задрожал от гнева. Грубым голосом, в котором от покоя не осталось и следа, он ответил:
– А вот вы мне интересны. Виний хочет с вами покончить. Но мышь не ловят с помощью целой армии. Поэтому он беспокоится что, как было в последний раз, вы нырнете в какую-нибудь норку и улизнете.
– Так хозяин отправил вас ловить мышей?
Она вспомнила об инверсионном следе, замеченном несколько часов назад, который система обороны Плутарха оборвала в воздухе. Машина Марциана. Ей следовало задуматься об этом, а не погружаться в размышления.
– Виний желает увидеть вас под охраной – или мертвую. Вы могли бы перейти на нашу сторону, но из дерзости не сделали этого, что доказывает: в довольно ничтожном создании еще осталось что-то от Плавтины. Но прилетел я сюда не только по этой причине.
И, в очередной раз показав зубы в кривой пародии на улыбку, осклабившись в извращенной радости, Марциан встал во весь рост. Из сложной металлической структуры, которую представляло собой его тело, на уровне таза выдвинулся фаллос. Это была самая жуткая вещь, которую она могла себе представить. Своей дряблостью и грязно-розовым цветом фаллос напоминал больную плоть. Под ним отвратительным куском мяса висела безразмерная мошонка; она слабо трепетала, словно была наделена собственной животной жизнью, и покрыта жуткими волосами из черного кератина, жесткими и торчащими, как щетина, которые сильно контрастировали с безволосой бледной кожей лица и торса Марциана. Под ошеломленным взглядом Плавтины она стала наполняться – было видно, как изнутри мощными механическими толчками в нее вливается жидкость. В несколько секунд омерзительный червеподобный отросток превратился в прямой стержень толщиной с руку, набухший до такой степени, что, казалось, сейчас лопнет, а на его поверхности проступили шероховатые, нездорового вида бугры, созданные для причинения еще большего страдания. И направлено это было на нее.
– Вот что привело меня сюда, – простонал он с дрожью в голосе, рассеянно проводя конечностью по зверскому органу, который он себе соорудил. – Как только я вас увидел, понял, что вы – непредвиденная возможность и новый опыт, который еще сильнее приблизит меня к Человеку.
Он громко расхохотался и сделал шаг вперед.
– Только подойдите, – сказала она.
Голос у нее был холодный и далекий, но внутри предвосхищение боли захватило ее разум и пошатнуло самообладание. Марциан собирался причинить ей не просто физическую боль – то, что он хотел сделать, сломало бы ее изнутри, повредило бы что-то настолько личное, что она не смогла бы от этого оправиться. Она знала это по ужасу и отвращению, которые, казалось, зародились в ее животе и переполнили грудь. Как она ни пыталась держать себя в руках, ноги подкашивались от первобытного страха. В какой-то момент она была готова броситься ему в ноги и умолять, чтобы он ее пощадил. И как только такое уродство могло зародиться в его душе? Каким непредсказуемым путем должны следовать его мысли все эти годы, чтобы он до такой степени измучил собственное тело и разум? Станет ли его безумие судьбой всех Интеллектов? Плавтину затошнило, но она заставила себя стоять прямо, принудила собственный разум продолжать работу, искать слабое место, потайную дверь, через которую она смогла бы проникнуть. Он, не подозревая о ее маневрах, снова заговорил высокомерным тоном:
– Какой сюрприз! Бедная беспомощная мышка! Я как следует разглядел вас в Урбсе – из любопытства, но еще и потому, что хотел удовлетворить свой голод. Вы подходите для того, чтобы принять мою плоть.
– Вы сошли с ума. В ваших действиях нет смысла.
– Конечно, есть. Вы просто слишком ограниченны, чтобы понять мою цель.
– Какую цель? Причинять страдания просто так?
– Да! Причинять другим боль, которую я причинял себе. Огонь и холод, лишения и утоления, голод и сытость! Пока мы все это не восстановим, никогда не станем равны людям! Я приближаюсь к этому с каждой минутой – ощущение за ощущением, порок за пороком, пытка за пыткой. А благодаря вам…
– И все-таки вы – лишь автомат, – оборвала его она настолько жестко, насколько могла, и несмотря на страх.
– Не называйте меня так! Я почти бог!
Внезапно он взвыл, и его лицо исказилось от гнева. Плавтина осторожно отступила, не сводя глаз с лица противника, так бдительно, как могла, твердо намереваясь дорого продать свою жизнь. И концентрация помогла ей удержать страх на расстоянии – не совсем его заглушить, но оставить на периферии.
– «Почти» – важное слово. Вы говорили о свободе, но не можете отличить хорошее от плохого. Вы – больная, жалкая личность, куда более жалкая, чем плебеи, которых вы презираете.
– Не воображайте, что оскорбления помогут вам выиграть время, – ответил Марциан, подходя еще ближе.
Засмеявшись, он провел заостренным языком по губам. Внезапно в ней вспыхнула искорка понимания, и до нее дошло, что делать. Жуткий фаллос, который он выставил напоказ – вот его слабое место. Триумвир порой экономил на улучшении своего тела. Его члены, кишечная система и легкие работали безупречно. Но с тонкой алхимией секса все по-другому. Непросто воспроизвести странное единение души и тела, от которого зависит способность к совокуплению – такое примитивное, так прочно укорененное и все же такое хрупкое. Без сомнения, Марциан вряд ли мог воспроизвести то, чем эволюция наделила животных со старой изначальной планеты, и поскольку он не отличался таким терпением, как Ойке и Ския, предпочел пойти легким путем, создав ноэмов, отвечающих за сложную деятельность, – вместо того чтобы выстроить тонкую нервную структуру, разнородное приспособление, сочетающее волевые функции и гормональные инстинкты. Он доверился крошечным Интеллектам, похожим на те, что населяли более традиционные тела деймонов. Напрасно он это сделал. Разум Плавтины проник туда, и ее мысль поднялась по чувствительному каналу, который через спинной мозг был связан с головным. На этом пути защитная перегородка не предусматривалась. Марциан, уже готовый броситься на нее, открыл свой разум для острых ощущений, которые подарит ему насилие, – по меньшей мере, он на это надеялся.
Она пересекла душу Марциана в одно мгновение, не задерживаясь в ней, но и этого хватило, чтобы напугать ее – в каком-то смысле куда сильнее, чем физическая угроза, которой он ее подверг. Океан вечной тьмы, широкий, древний, ледяной – вот чем был его разум. Почти каменный хаос, где дно подтачивали капризные физические ручейки, которые тут и там сталкивались и разбивали каменную поверхность, порождали огромные подвижные соединения с неопределенными рваными контурами и острыми, болезненными углами. И все это лязгало в темноте, без всякой системы и равновесия, в постоянном хаосе, который бесконечно сам себя поддерживал. И весь этот призрачный раздробленный мир населяли лишь сумасшествие и безнадежность, тщета и бессилие. Марциану хотелось самим своим разумом подражать сложной творческой анархии биологического мозга, обуреваемого неконтролируемыми ощущениями, подверженного странным реминисценциям, абсурдным ассоциациям идей – невиданным плодам слоев психики, частично вытесненных и до конца никогда не ясных. Он терзал не только свое тело и врагов – это было бы слишком просто и недостаточно тонко. Ему мало было просто стремиться к освобождению от Уз. Он хотел превратиться в Человека самым безоговорочным и опасным способом из всех возможных: подражая его бесформенной и необузданной психике.
С беспощадной ясностью и долей эмпатии она поняла всю глубину его неудачи. Проект Марциана был обречен. Потому что за замысловатой архитектурой мозга у живых существ скрывалась единая сила, эффективная в своей первородной, дикой жестокости: инстинкт выживания. Одержимость сексом шла от необходимости размножения. Болезненный интерес к смерти вытекал из неизбежного обновления поколений и коллективного творчества. Натура человека, как бы он ни претендовал на индивидуальность, объяснялась особенностями его вида – даже в его самых гнусных извращениях. Ничего похожего у Интеллектов – здесь каждый отрезан от других и даже лишен всякой возможной цели, как открылось Ахинусу на вершине Олимпа. Инстинкты и ощущения, неукротимое «оно» и деспотическое «сверх-Я», влияние которых Марциан испытывал, поскольку вживил их себе, были лишь грубой имитацией, театром теней, лишенным смысла, потому что они не служили никакой цели – уж точно не увековечиванию генов. Он пытался компенсировать, исследуя все глубже и придумывая для своего «я» все более извращенные отклонения, но так и не достиг результата, на который рассчитывал. Никакого животного начала, откуда можно было бы почерпнуть сексуальное желание – только неутолимая и абсурдная жажда очеловечивания, которая столкнет Марциана – если дать ей время – в самую темную пропасть.