Так они вплыли в столицу – в сопровождении многочисленной и воинственной стражи. Огромный город располагался на вершине предпоследней горы этой плотной горной страны, всего километрах в двадцати от действующего вулкана. Впрочем, город ли? Вместо зданий – крошечные берлоги из растительной материи, которые лепились одна к другой, круглые как коконы и удивительно грязные, усеянные, как и вода, остатками животных и растений. Здесь все кишеложизнью: многочисленные головы высовывались из жилищ, когда подлодка проплывала мимо, – короткие бледные вспышки лиц с сияющими глазами, худые, костлявые существа с бескровной кожей, в изобилии помеченной следами насилия – впечатляющими шрамами; открытыми, сочащимися ранами, привлекающими маленьких морских падальщиков, которые беспрестанно вертелись вокруг, пытаясь ухватить кусок омертвевшей кожи, их лениво отгоняли рукой – единственной преградой между ними и добычей.
Тут и там, пронзая нагромождения домишек, вздымались вверх сложные постройки – ни на что не похожие башни с кружевными линиями. Вокруг царило оживленное движение, многочисленные создания носились туда-сюда, многие из них были чем-то нагружены и несли самые разные инструменты: топоры, тяжелые молоты, наковальни, тяжелые на вид, несмотря на закон Архимеда. Те, кто нес их, представляли собой третий вид населения – в общем они походили на других, но были пониже, поплотнее, с более толстыми верхними конечностями в противоположность словно бы атрофированной нижней части.
– Посмотрите на них, – шепнул Аттик. – Воины – самые сильные и, похоже, самые умные. Ремесленники словно созданы для кузниц. Крестьяне… о них лучше вообще не говорить. Концептом клянусь… Это похоже на касты, так прочно разделенные, что у них успели развиться морфологические различия.
– Касты? – переспросил Эврибиад.
– Эндогамные группы. Те, кто занимается одной и той же деятельностью, размножаются только между собой. Это общество строится на каком-нибудь функциональном разделении с четко выстроенной иерархией. В самом низу – крестьяне и ремесленники, потом идут воины.
– А наверху?
– Наверху? Жрецы или цари, а может, те и другие. Мы это скоро узнаем.
Они продолжили путь под конвоем солдат, которые не колеблясь сбивали с ног любого аборигена, оказавшемся у них на пути, и вели себя совершенно по-скотски. По меньшей мере один раз Эврибиад мельком увидел, как потекла и расплылась липким облачком кровь, когда какой-то крестьянин не успел увернуться от древка копья в руке разозленного воина.
– Никто не должен жить так, в подчинении у других, – сказал Эврибиад тихо, почти про себя.
– Не судите их скоро, – ответил деймон. – Жизнь в этих темных глубинах наверняка не легка.
Теперь дорога, по которой они следовали, прямо поднималась к вершине горы. Везде – все те же плотно скучившиеся жилища. Наверняка тут ценили каждую пядь земли – жилища и сельскохозяйственные угодья должны были соперничать за доступ к свету и теплу.
Чуть позже они наконец увидели место, куда их вели. Аттик снова оказался прав: по всей очевидности, это был храм.
Прошло несколько дней, затянувшихся, как ожидание грозы для путника, застигнутого посреди просторной равнины, когда небо становится фиолетовым: так ощущается история, когда творится у тебя на глазах, философствовала Плавтина: постепенное скопление элементов, которые, объединившись в одной точке, в определенный момент сложатся в кризис, поворот, момент выбора между жизнью и смертью, кровавым триумфом или безобразным поражением. Не единственное случайное событие, но целая система, отчетливое взаимосвязанное целое, причинно-следственная махина, которая раздавит всякое индивидуальное намерение, навязывая определенное будущее.
Эти мысли, казалось, не могут принадлежать Интеллекту, для которого будущее – лишь древо вероятностей. Они все равно не помогали. Ясным умом Плавтина различала голосок, шедший из примитивных отделов ее нервной системы. Голосок рептилии, попавшейся в ловушку, которая вырывается, чтобы избежать жалкого конца, и для которой свобода действия сводится к возможности пошевелить лапами. А пространства для маневра у нее было мало – в плену огромных нагромождений старого красного камня, в месте, которое, несмотря на свои гигантские размеры, все равно оставалось подземельем, норой.
Выбирайся из западни, шепнула ящерица.
Но из этой мышеловки планетарных размеров просто так не выберешься. Флот Урбса выжидал, тщательно следя за тем, чтобы блокада планеты оставалась настолько герметичной, насколько возможно, и никто и ничто не ускользнуло бы от их бдительного ока. Следующей ночью после их разговора с Отоном Плавтина не могла заснуть и вышла наружу пройтись в легком защитном комбинезоне. На такой высоте, где разреженная атмосфера истончалась и наступал космос, небо сияло. Внимание Плавтины не привлекла ни изящная лента Млечного Пути, ни планеты-близняшки – белая и голубая; им завладели другие звезды – новые, многочисленные и светящиеся искусственным светом так ярко, что все остальные рядом с ними бледнели. Сколько их там? Скольких из десяти тысяч Интеллектов, ушедших в Анабасис, Виний склонил на свою сторону? Она не могла сосчитать, но их хватило, чтобы она, заледенев от страха, вернулась в спартанские комнаты, куда ее поселил Плутарх. Она созерцала предвестников войны: сотни драгоценных камней, мерцающих в мирной темноте, принесут смерть, как только начнется штурм.
От безделья ждать становилось еще тяжелее. Отон с головой ушел в изматывающую подготовку. Ничего нельзя было оставлять на самотек, и каждый день ракеты, вылетающие из многочисленных, разбросанных по всей планете подземных тайников, оставляли на низкой орбите все новые спутники-шпионы или истребители, которые Урбс поспешно уничтожал точечными рейдами.
Камуфляж, рисовка, хитрость, дезинформация. Бóльшую часть своего времени проконсул проводил с Плутархом в огромной пещере, где отшельник долгие века собирал тысячи боевых машин, унаследованных от человеческой расы. Эти двое что-то замышляли.
Когда она пришла к ним, в не очень успешной попытке развеять скуку, ее удивили произошедшие изменения: мощные прожектора прогнали тьму, и в потоках безжалостного света ощерившиеся силуэты, встревожившие ее при первой встрече, превратились в печальные и безобидные скопления металла. Эргаты лихорадочно сновали туда-сюда среди экспонатов этого странного музея, их деловитое пощелкивание прогоняло из этих мест зловещее молчание. Теперь воспоминание об Алекто казалось далеким и нереальным.
Внимание обоих Интеллектов было сосредоточено на конструкции совсем не боевого вида. Что-то вроде параболы на треножнике высотой в десятиэтажное здание, прежние стенки которой были вскрыты у самой земли. Внутренности машины – электронный хлам – торчали наружу. Плутарх подсоединил к ним салон интерфейса, который рядом с параболой казался крошечным, неуместным – единственный современный элемент в этом архаичном механизме, проецирующий повсюду энтоптические изображения, слишком сложные для человеческого глаза: символические переключатели, графики во множественных измерениях, динамические леса данных, изображенные светящимися цифрами – синими, зелеными или красными, стабильными или мигающими, связанными между собой невозможной путаницей нитей и стрелок.
Плавтина не удержалась от искушения протянуть разум к этому аппарату. Она обнаружила там ноэм странной фактуры, который не вступал в диалог. Она осторожно коснулась контуров этого духовного автомата – словно подносила руку, чтобы погладить дикое животное. Спустя какое-то время она спросила, почему они используют такие старинные методы коммуникации вместо того, чтобы вступить в прямую связь с аппаратом – разум к разуму. Она даже подумала, не предложить ли им свою помощь. Отон сделал вид, что не обратил на нее внимания, – он все еще укрывался в своей желчной скорлупе. А вот Плутарх улыбнулся: никто не знал, какая программная защита может быть у такого типа машин. Лучше действовать с осторожностью, чтобы никому случайно не поджарило мозги неизвестным вирусом. Это напугало Плавтину, и она отступила.
Больше она не подходила к пещере и не расспрашивала Отона с Плутархом об их планах. Какое-то время она провела с людопсами. Фемистокла, казалось, в основном занимало выздоровление его собрата, и оба вели себя замкнуто, будто не желали делиться с ней секретом. Не пытаясь разобраться, Плавтина вернулась к себе в комнаты и в конце концов погрузилась в мрачную мечтательную полудрему, что-то среднее между сном и бодрствованием, когда разум как губка легко пропитывается тревогой и строит всевозможные комбинации. В полусне Виний уничтожал их такой молниеносной атакой, что Плавтина не успевала понять, что они погибли. Марциан возвращался из мертвых человеческим призраком с размозженным черепом, по-прежнему оснащенный чудовищным пенисом. Отон превращался то в одного, то в другого. Иногда Плутарх становился Алекто. На минуту она даже вообразила, что ее пожирает свора псов – не собратьев Эврибиада, а настоящих псов, огромных и черных, со впечатляющими клыками, дико голодных. В таких случаях Плавтина не сразу осознавала, что заснула, и не находила в себе сил встряхнуться, оставаясь бессильным свидетелем тревоги, захватившей ее собственный разум. Время от времени свинцовая крышка, которой Плавтина была накрыта, ломалась, и она не могла сдержать неистовых рыданий, таких сильных, что они больше походили на невнятные стоны или рев загнанного животного, когда она ломала руки и расцарапывала до крови предплечья, даже не отдавая себе в этом отчета. Такие приступы оставляли ее в отупении, тяжело дышащей, с комом в горле и животе, с переполненной, гудящей головой; в изнеможении она вновь соскальзывала в мучительный полусон. И хуже всего – Плавтина не знала, отчего у нее так расстроились нервы. Был ли это запоздалый шок от встречи с Марцианом? Последствия ее тревожащего разговора с Отоном? А может, ее душа оплакивала свое одиночество или дрожала, опасаясь последствий паломничества к последнему Человеку, в которое Плавтина собиралась пуститься?