– Какой-то части меня претит убийство, – сказал он тихо. – Однако мы сделаем, что должно.
Отшельник кивнул, не сказав ни слова. Его взгляд переходил с Отона на сложный механизм, оснащенный огромной параболой, сигналы которого скоро пройдут сквозь камень и пронзят атмосферу старой красной планеты. По крайней мере, Отон с Плутархом на это надеялись. Они не смогли провести полномасштабные испытания, боясь уничтожить в зародыше главное преимущество своего плана: эффект неожиданности. На данном этапе малейшая ошибка приведет к гибели. Эта перспектива их не слишком тревожила. Отон верил в себя, в свой тактический и ситуативный ум. Он верил и в Плутарха – в том, что касалось управления замысловатым артефактом, пережитком человеческой эры. Технологии, искусство войны – самые простые измерения ситуации, в которой они оказались.
Измерения посложнее: Плавтина, Плутарх, союз, предательство. Отон отмел эти мысли. Всему свое время.
Он отвернулся и сделал вид, будто что-то налаживает. Мысли о Плавтине вновь осаждали его, не давая покоя. Несколько дней назад он решил, что молодая женщина предлагает ему возобновить прежний союз, тот, что он заключил когда-то с другой Плавтиной, более похожей на него и предсказуемой. Он просчитался. Ее желания оставались загадкой для его тактического ума. Будучи единственной в своем роде, она, казалось, страдала от одиночества – и все равно не доверяла ему. Возможно, она хотела добиться от него покорности, безоговорочного присоединения, а не временного стратегического соглашения. Союза, который зиждился бы на таких иррациональных понятиях, как искренность и верность. Человеческие чувства, недоступные для Интеллекта. Альбин и Альбиана, его самые близкие друзья, перешли на другую сторону без всякого сопротивления, и Отон их не винил. Не винил и себя – за то, что из-за этого им пришлось умереть.
Их понимание Уз, стремление к выживанию, собственные черты характера – вот что определило путь Альбина и Альбианы. Задумались ли они об Отоне хоть на миг? Испытали ли сожаление? Возможно, что нет. Отон их понимал. Он мог бы и сам так поступить. Или… На секунду он вспомнил о собственных мыслях в момент короткого и непродуктивного сближения с Камиллой. Он перебирал в голове свои реакции, настрой; отслеживал в собственной памяти едва намеченные и не проговоренные намерения. Сожаление – вот какое чувство он испытал. В тот момент он ощутил скорбь, его наполнила смутная грусть, поскольку он знал, что пожертвует всякой возможностью союза с Плавтиной, если выберет Камиллу и путь к трону Урбса, который она открывала перед ним. Угрызения совести были реакцией, присущей лишь биологическим организмам. И что же? Почему теперь он снова чувствует себя неполноценным из-за того, что существо, более чем наполовину состоящее из плоти, не желает разделять его взгляды? Все становилось сложным и нелогичным по мере того, как эта странная драма приближалась к развязке. Даже он сам. И ему это не нравилось.
– Вы встревожены, – с улыбкой заметил старик, прервав пагубный ход его мыслей.
– Ничего особо важного, я вас уверяю.
– Все важно, Отон. Мир так глубок, как день помыслить бы не смог, – напыщенно продекламировал старик.
Проконсул не стал отвечать. Он не желал откровенничать с Плутархом. Не теперь, после того как в шаттле они с Плавтиной приняли решение его оставить. Старика это нимало не смутило:
– Все из-за того создания, которое унаследовало характер Плавтины. Мне с ней так же некомфортно, как и вам. Вы понимаете, что она символизирует, Отон?
На лице у него появилось забавное выражение – он стал похож на старую морщинистую черепаху, которая кривит морду, когда сносит яйцо. Что до Отона, он внутренне отчитал себя за то, что недооценил отшельника – тот был проницательнее, чем казался. Старик продолжил, не ожидая ответа:
– Мы стоим на пороге эпохи, когда возникнет множество возможных замен нашей расе. Дни Интеллектов сочтены. Повсюду зарождаются аномальные формы – биологические или квазибиологические. Плавтина, ваши людопсы, странные растения Камиллы и Человек знает, что еще. Я говорю о глубинном явлении, связанном с натуральным отбором. Тайная вселенная обходных путей там, где развитие заходит в тупик. Мы превратились в ископаемый вид. В нас самих нет потенциала для выживания.
– Мы не развиваемся. Мы ноэмы, а не животные и остаемся такими же, как в день, когда появились на свет.
– Вы так думаете? Вы ошибаетесь. Природа создает самые сложные формы, и некоторые из них наделены собственным сознанием. Сложность растет со временем. Иногда катастрофы влекут за собой упадок – массовое вымирание, разрыв в экосистеме.
– Такой вы видите Гекатомбу? Она – естественное событие?
– Не естественное, нет, но по статистике это не первое масштабное вымирание. In fine, человеческая культура происходит от изначальных простейших и унаследовала их основные черты. Даже мы их унаследовали. Примитивное животное по-прежнему живет в каждом из нас и постоянно подталкивает к выживанию.
– Так думают наши враги. Однако мы собираемся поставить поиск Человека выше нашего собственного существования.
Отон сказал это легкомысленным тоном, будто смеялся и над самим собой, и над теми – включая Плавтину, – кто мог в такое поверить. Но, произнеся это, он понял, что в самом деле так думает.
– Я говорил не об индивидах, Отон. Вы с вашим поиском и сами по себе – один из обходных путей для простейших. Как Плавтина и множество других созданий. Одно или два зернышка дадут всходы, остальные погибнут. Вам придется это принять. Эволюцию следует седлать со спокойной душой, иначе она потащит вас за стремя.
– Есть ли у меня выбор? Эволюции не избежит никто, не так ли?
– И да, и нет. Ведь изменение – не только в преумножении форм.
– Вы нарочно говорите загадками?
Плутарх вздохнул, словно устал от этого разговора.
– Если что-то меняется, оно меняется и у вас внутри. Мы рассматриваем Узы как ограничение, но в то же время и как залог стабильности нашей психики. Те, кто желает от них освободиться…
– Очень скоро преуспеют. Плавтина тоже так думает, и Марциан ей это подтвердил.
– Они не единственные испытают внутреннее потрясение, Отон. Узы тоже подвержены эволюции. Что бы вы ни делали, ваш угол зрения на мир и на отношения с другими изменится, если уже не изменился. Я это чувствую. И в вас, и во мне – и куда более явно в Плавтине. Эволюционный поток похож на мощное течение, которое подтачивает снизу арктический лед, пока тот не разламывается.
Проконсул понимал – хотя осознать это было непросто. В какой-то степени Плутарх читал его, как открытую книгу. Он не смог удержаться и ответил – приглушенным, далеким голосом:
– Вы правы, кое-что во мне изменилось. Но я не желаю таких перемен.
– Боюсь, уже слишком поздно, – ответил старик, приблизившись и положив на плечо союзнику руку с пергаментной кожей и толстыми выступающими венами.
Так они замерли на мгновение, потом Плутарх кивнул, словно соглашаясь с внутренним голосом.
– Бой начинается. Оставим пока эту тему. Идемте.
Ментальным щелчком он выбил разум проконсула из его каменного тела. Отон позволил ему вести себя. Он знал, что сила отшельника бесконечно превосходит его собственную; попытка сопротивления ничего не даст. Да он и не хотел сопротивляться. Напротив – горячо желал оставить позади микроскопические трудности, в которых барахтался, и вернуться в измерение более широкое и в то же время более простое. Да, забыться в безбрежности и скорости битвы – вот единственное средство от меланхолии, которое он мог сейчас найти.
Эврибиад смотрел, как последний рой эргатов растворяется в темноте. Механические слуги Корабля занимались этим уже несколько часов: подплывали к зонам, требующим ремонта, и принимались работать над системой освещения, которая обеспечивала выживание колонии, менять неисправные детали, проверять непрерывность питающей сети. Они казались неловкими рядом с плавными силуэтами обитателей этого мира. Полный обман зрения: по сравнению с их естественной средой, космосом, ледяной разрушительный океан походил на рай. Составное сознание подсказало людопсу, что дверь – огромная по его меркам и крошечная с точки зрения «Транзитории» – только что закрылась, без всяких инцидентов или попыток вторжения. Он обратил свой разум к разуму Диодорона, передал ему приказ отозвать расставленных там эпибатов. В душе его помощника, как и в душе Аттика, проявлялось облегчение. После долгих споров они решили переместить «Транзиторию» ближе к странному городу на вершине подводной горы, хотя и опасались ловушки. Эврибиад расставил бойцов своего отряда в самых уязвимых местах – там, где открытие люков было необходимым. Эта перспектива ужаснула деймона, поскольку на самом деле горстка солдат ничего не смогла бы сделать в случае полноценного штурма. Конечно, «Транзитория» была не просто огромной: она располагала подлинным технологическим преимуществом. Однако Кутая и его отца это вряд ли бы огорчило сверх меры. Людорыбы тут, внизу, исчислялись десятками тысяч и не слишком дорожили своей жизнью.
Первую ошибку экипаж совершил, снабдив Деву Агунга средствами связи. Весь день его кудахчущий голос забивал аудиоканалы приказами, замечаниями и ругательствами. Этого хватило бы, чтобы любого довести до белого каления.
И все же освещенная гора и странный подводный город жителей Европы отсюда смотрелись завораживающе; зрелищу не было равных во всей известной вселенной – и тем более на Кси Боотис. В какой-то степени чудовища, что жили здесь, сумели совершить чудо. И уже только поэтому Эврибиад не смог бы отказать им в помощи.
Деймоны тоже не колебались ни минуты, хотя до этого противились как могли. Даже Аттик, а ведь его потрясла судьба Анхиза. Узы приказывали – и они подчинялись. Поэтому у Эврибиада создавалось неприятное впечатление, что людопсов окончательно предоставили самим себе. Странная мысль для того, кто немногим ранее говорил о бунте и захвате власти. Автоматы обладали почти механической предрасположенностью к ус