– Нет никакого секрета, – ответила Фотида. – Я восхищена вашим остроумием. Но должна сказать, что и вы меня недооценили.
Эврибиад с удивлением повернулся к супруге. Она не выказывала никаких эмоций – может, лишь тот, кто знал, куда смотреть, увидел бы намек на смирение. Она поняла все сразу, но до конца не желала прислушиваться к собственным выводам.
– Вы водили нас за нос с самого начала, – продолжала она ровно. – Ваша каста сохраняет умственные способности благодаря родственным бракам. И ваша разумность держится только за счет вашего деградировавшего общества, тирании, которую вы и ваши предки навязали своей расе. Гены, обеспечивающие разумность, по-прежнему рецессивны. Права ли я, о, король?
Он не стал отвечать. Его дыхание сделалось свистящим.
– Прежде чем мы уедем, – добавила она, – позвольте мне сделать вашему народу подарок.
Фотида приказала стрелять.
Сознание Отона, соединившись с разумом Плутарха, не переместилось, а скорее расширилось. Он давно знал, что отшельник уже не живет ни в скрюченном теле, сидящем на каменном троне, ни в многочисленных аватарах, а в когнитивной сверхструктуре, вмещающей в себя весь комплекс горы Олимп и даже более. Однако знать – не то же самое, что испытать самому.
Разделив с ним восприятие, Отон увидел, что по своим масштабам Плутарх превосходит самый большой вулкан эпантропической сферы. Он опускался к горящему сердцу, уходил на десятки километров в глубину, в тайное чрево, где огромные и темные, как соборы, турбины вращались день и ночь, приводимые в движение радиоактивным теплом от мутной и остывшей магмы маленькой планетки. Он разветвился десятью тысячами проросших в землю корневых волосков, сеть которых растягивалась по целому полушарию, выходя за пределы базальтового щита и позволяя своему хозяину обрести почти божественную вездесущность. Отон исследовал залы, склады, коридоры и трубы, все это тонкое кружево: как оказалось, до того он видел лишь бесконечно малую его часть. Там, в глубине горы, Плутарх прятал под надежной охраной странных существ и особые, порой опасные вещи – несбывшиеся мечты славного будущего в прошедшем, уничтоженного Гекатомбой; музей не того, что было, но скорее того, что могло бы случиться. Проконсулу открылся целый народ живых и механических организмов, порой наделенных сознанием, изредка – подвижных. Он коснулся той зоны, где была заперта Алекто – проклятое клеймо его народа, – укрытая за толстыми бронированными стенами и непроницаемыми брандмауэрами, и резко отпрянул, а сердце у него заколотилось, соприкоснувшись с такой гнусностью. Он устремился к самой высокой страте сенсориума, которая огромным дымовым шлейфом поднималась к пределам атмосферы. Ее поддерживали тучи крошечных детекторов, складывающиеся в единое всезнающее око. Некоторые из них парили в слабых воздушных течениях, другие покрывали поверхность шаров-зондов высоко в небе.
Ничто не ускользало от Отона – ленивый и непрестанный рокот замедлившегося движения тектонических плит, которое еще испытывала старая красная планета; легкое потрескивание песка, вздымаемого ветром; беспорядочные движения атмосферы; еле заметный эффект прилива, вызванный тихим танцем двух естественных спутников. Плутарх превратил себя в хтоническое божество. Образ убеленного сединами старика был шуткой – так король переодевается в конюха, чтобы слиться с толпой на улицах.
Вдобавок Плутарха сложно было свести к понятию разума – так плотно он занимал континентальное измерение своего тела. Он представлял собой медленный подземный поток, рассредоточенный и анонимный, степенный и глубокий. Словно планетарное дерево, крона которого вкушала прохладу космоса, а корни – сокровенную теплоту плавящегося базальта. В строгом смысле слова, он представлял собой отдельную силу, стихию, неотъемлемую часть обширного процесса, который называют природой и который слабые умы, затерянные в безбрежном пространстве, могут лишь боготворить. Отон затрепетал: на секунду и его посетило искушение влиться в это целое, похоронить в нем свою индивидуальность.
Но вулкан-Плутарх довольно грубо его отстранил. Он не для того взял Отона с собой, чтобы уничтожить, а чтобы тот участвовал в битве.
Отон, теперь владеющий космическим восприятием, повернулся к рою кораблей, чьи первые ряды, отделяясь от своей орбиты, устремились к планете. Проконсул содрогнулся перед этой колоссальной силой – не несколько сотен судов, как он полагал, но скорее две или три тысячи; куда больше, чем в составе армады, которую он с таким трудом собрал, чтобы сместить Нерона. Возможно, столько, сколько было во флоте, который, создавая Рубежи, обратил в радиоактивную пыль тысячу миров, чтобы остановить продвижение варваров. Их общей ударной силы хватило бы, чтобы за несколько секунд превратить красную планету в кусок стекла, соскоблить с нее рельеф, расшатать ее мантию и вновь привести в движение дремлющую кору. На секунду Отон едва не застыл от страха. Однако тяжеловесный разум Плутарха призвал его к порядку. У горы было достаточно средств, чтобы отразить атаку. Он всмотрелся в каждую точку, увидел различия в свечении – в этом ему помогали огромные базы данных отшельника – и узнал каждый из Кораблей. Некоторые всегда были его врагами. Другие – в определенные моменты – союзниками. Но сердце Отона в эту минуту не сжималось от печали: они выбрали свою судьбу настолько свободно, насколько позволили Узы.
Начиналась настоящая война богов. Неподвижные небесные тела – захватнические войска – превратились в каскад падающих звезд, разом направившись к атмосфере старой красной планеты, и это походило на грандиознейший фейерверк, который только можно было себе вообразить. Антиматерия в каждом из них распалась при соприкосновении с материей, высвобождая колоссальную мощность, которую двигатели сближения преобразовали в обжигающий огонь. Их общий свет – белый с голубым оттенком – прогнал темноту ночного неба. В глобальном восприятии Плутарха все огненные точки ощерились векторами, похожими на дротики, запущенными в сторону Олимпа, чтобы обозначить траекторию атаки. Один за другим вражеские Корабли засветились красным светом – это датчики, рассеянные в верхних словах атмосферы, выявляли выбросы радиации в момент, когда активировались и заряжались наступательные системы. Лазеры начали накапливать энергию, бомбы с антивеществом – приводиться в боевую готовность, излучатели микроволн вышли на заданный режим. Даже Алекто во времена ее величия ни разу не удалось накопить такую разрушительную силу.
Для Отона приближался момент, когда нужно ударить; точный интервал, в котором множество вероятностей обретут единую форму – верной смерти или полной победы. Космическая орда с молчаливой элегантностью косяка перелетных птиц скользила к зоне попадания его тайного оружия. Машина ждала лишь приказа, чтобы начать стрелять. Отон с Плутархом проверили расположение параболы и переместили ее на несколько десятых градуса. Конус излучения обозначился в их поле зрения – пока он мигал яркими цветами, обозначающими силу, готовую прийти в действие.
Этот артефакт остался от исследований, которые велись во время войны с Алекто. Ситуация тогда казалась безнадежной, до взятия власти тремя легендарными любовниками – Титом, Береникой и Антиохом – и окончательной победы было еще далеко. Однако это орудие так и не использовали на поле боя. Тит, став Императором и богом-из-машины, приостановил исследования. Это и само собой разумелось – ведь артефакт предназначался для того, чтобы гасить сознание в ноэмах, попадающих в поле его действия.
Позже систематическое использование Уз свело на нет всякий интерес к подобным технологиям. Однако прототип так никогда и не уничтожили, хотя приказ к этому был отдан. После окончания боев машина затерялась где-то на необъятных армейских складах. До Отона долетели слухи о его существовании, поэтому он не удивился, узнав, что Плутарх заполучил его себе. Казалось, существо, так тесно связанное с болью и страданием, обладает особой способностью к выживанию.
В легендах оно звалось Дисрумпо.
Теперь это существо проснулось и, крича, требовало, чтобы ему дали необходимую для действия энергию. Они направили к нему один из каналов питания, ведущий из раскаленного сердца горы. Его парабола затрепетала, и орудие заработало.
Дисрумпо не был создан для разрушения. Именно поэтому – Отон был убежден, – от него не было никакого спасения. Артефакт издавал песнь, тонкий ритм, речь с точеной риторикой, достойной од Пиндара, красота которых наполняла восторженной радостью даже сердца волопасов; колыбельную, отвлекающую детей от телесной суеты, погружая их душу в блаженные сны.
Хотя этот тихий пленительный logos[27] был обращен не к ним и только слегка задел их души, и Отон, и Плутарх ощутили его смягченное воздействие. Этой силе не могло противиться ни одно искусственное существо; голос пробуждал тайное желание, ностальгию, которая не покидала каждого ноэма, – ведь именно эта страсть и никакая другая вела их с момента появления и оставалась навсегда, сильнее честолюбия, стремления к славе или инстинкта выживания.
Называлась она жаждой знаний.
Прекрати всякую деятельность, шептал Дисрумпо на ухо каждому. Вернись к себе самой, милая душа, и обрати взгляд к единственной реальности, которой ты желаешь и которая выходит за пределы разочарований физического мира. Наблюдай за совершенством Сущего. Соединись с ним разумом и достигни бессмертия, ведь оно – созерцание Правды. Созерцай же суть вещей.
Созерцай to ti en einai[28].
Кто мог сопротивляться такому призыву? Интеллекты, чем бы они ни занимались, оставались, прежде всего, теоретиками. Оказавшись перед непримиримым противоречием, их разум стремился укрыться в Mathesis[29]. Отон и сам переживал подобное после того, как победил в битве против трех убийц Плавтины. Ведь для ноэма Реальность была Понятием, а не Материей.