И это касалось не только пространства. Сознание Плавтины разрывалось, из-за искажения ему с трудом удавалось сохранить целостность, словно каждое следующее мгновение оказывалось искривленным по отношению к остальным. Она больше не могла думать о себе, не могла сослаться на себя как на единое «я». Все ее мысленные действия, казалось, происходили вразнобой. Время. Так вот на что он воздействует, – на сырой материал сознания. Она, не сдержавшись, застонала. Аттик рядом с ней протянул руки, пытаясь ее поймать, но слишком поздно. Она падала. Нет. Она оставалась в неподвижности, но распадался весь мир вокруг нее.
– Время, – прошептал Анаксимандр, одновременно произнося тысячу других фраз, от которых она уловила лишь обрывки:
– (Это всего лишь расчленение бесконечной вечности с конечной точки зрения).
– (Это всего лишь ощутимый образ концептуального различия).
– (Оно вообще не входит в наши расчеты).
Темнота разорвалась и сменилась небом, алеющим так ярко, что Плавтину на миг ослепило. Она пошатнулась и ухватилась за предмет, стоящий ближе всего. Древесный ствол, как поняла она, ощупав его рукой. Все это абсолютно не имело смысла. Где же Анаксимандр? Он бросил ее? Голова закружилась, и Плавтина соскользнула на рыхлую, поросшую травой землю и долго лежала неподвижно. Чувство расщепления, вызванное монадическим модулятором, постепенно проходило. Желудок перестало крутить, голова перестала кружиться – как и ее мысли. Она открыла глаза.
Теплицы Лептис. Плавтина узнала это место с первого взгляда. На самом деле обоняние подсказало, где она, прежде, чем Плавтина это осознала. Она заметила у себя над головой, на высоте в несколько сотен метров, мерцание почти несокрушимого защитного покрова, позволяющего людям передвигаться на открытом воздухе. Она подняла голову, оглядела это тихое место, не имеющее себе равных во всем пространстве, принадлежащем Человеку – если не считать изначальную планету, путь на которую был закрыт, – потом медленно села по-турецки, обращая внимание на малейшие подробности.
Повсюду, насколько хватало глаз – слегка модифицированные деревья. Узкие тропинки, усаженные папоротником и бамбуком. Озера и крошечные деревянные мосты обескураживающей хрупкости, которые постоянно приходилось чинить. Везде – насекомые и птицы. Если это сон, то он отличался от всего, что Плавтине виделось до сих пор.
– Нет, это не сон. Как я вам говорил, прошлое ничто для нас.
Голос Анаксимандра. Плавтина поднялась, осмотрелась вокруг. Никого.
– У меня нет времени! – подумала она. – У нас и было всего-то десять минут…
– Еще раз говорю, – ответил он, – время не имеет значения. Найдите то, что ищете.
– Как?
Нет ответа. У нее была возможность узнать – невозможная удача, превосходящая все, что она могла себе вообразить. Она снова могла передвигаться по прошлому. По своему собственному прошлому. Нужно действовать.
Плавтина поглядела на свои руки, по-прежнему созданные из плоти. Где-то в этом городе должна находиться другая Плавтина, составленная из синтетических органов, в тесном подчинении у вычислительной логики, которую ей привили. Какое же сегодня число? Что случится, если они встретятся? И что ей делать?
Кусты и трава были недавно подстрижены. Значит, ее перенесло в момент до Гекатомбы, потому что только люди занимались садовыми работами. Возиться с растениями здесь считалось привилегией, наградой для ветеранов войн и отошедших от дел политиков. Плавтина зашагала вперед. Теплицы были огромными, но она помнила их общий план. Анаксимандр не просто так забросил ее сюда. Всего в трехсот метрах возвышалась Схола – исследовательский центр автоматов, одно из немногих строений среди теплиц вместе с Ареопагом и зданием Центумвиров. Плавтина провела в нем большую часть своей жизни. Теперь она видела Схолу, почти полностью укрытую от взглядов за небольшим холмом: невысокий купол из камня кирпичного цвета. Основная часть конструкции находилась под землей, и снаружи находились только верхние этажи и главный вход. Плавтина подошла к нему. Она улыбнулась, подумав, что ее платье, драпированное по античной моде, не подошло бы человеку этой эпохи. Вдобавок у нее по-прежнему было четыре пальца. Возможно, ее примут за какую-нибудь эксцентричную ученую с Ио. На самом деле она вряд ли встретит тут хоть одного человека. Ее вдруг захлестнуло сильное волнение. Она – внезапно – оказалась дома.
Экономика старой красной планеты зиждилась на историческом компромиссе между противниками и защитниками искусственного сознания. Человечество прошло через череду смертельных испытаний: экологическую диктатуру, войну с Алекто, долгую тиранию Тита. Люди, изгнанные с родной земли Зелеными кхмерами, колонизировали планеты и холодные места обитания за их пределами ценой невиданных страданий – вознагражденных необъятными ресурсами. Война привела к технологическому ускорению, какого не знали с индустриальной эры – от изобретения паровой машины до внезапного, непредвиденного появления первого Интеллекта. В результате последней войны были изобретены Узы, а с ними настал конец заговору молчания вокруг Интеллектов с негласным правилом: автоматов должно быть немного, и почти все они – предназначены для исследований. В результате инновации и продуктивность стали расти в геометрической прогрессии. Следующим рубежом для человеческой расы, омолодившейся и нетерпеливой, жаждущей разлететься по звездам, был полет к экзопланетам[31].
Потом была Гекатомба. Плавтина задрожала, несмотря на разлитое в воздухе тепло. Как и ее собратья, она тогда не знала, что проживает прекрасную осень, а не новую весну.
Она отогнала эти бесполезные воспоминания и сосредоточилась на своей цели. Схола не охранялась. Автоматы могли месяцами оставаться на посту, не чувствуя усталости или скуки, лишенные личной жизни и эмоций. Res Publica еще сохраняла контроль над работой, что здесь велась. Но какой может быть риск, когда за тебя трудится рабский народ, закабаленный глубинными стратами собственной программы? Плавтина прошла внутрь, не обращая внимания на немногочисленных автоматов, которые входили и выходили из здания, минуя ее, и сделала несколько шагов по центральному атриуму, залитому светом. Большую часть первого этажа занимал колодец головокружительной высоты, углублявшийся вниз на сотни этажей – все они были заняты исследовательскими группами. Научный улей, подобного которому никогда прежде не знал ни один город. Патенты, которые постоянно продавались с аукциона. Благодаря огромным деньгам, которые Схола за них получала, а после отдавала fiscus[32], правительству больше не требовалось собирать налоги, ибо эта система сама себя поддерживала. Постоянный приток нововведений стимулировал экономику, вечно жадную до новых технологий. Плавтина направилась было к лифтам, засомневалась и решила пойти по широкой лестнице из неотесанного камня. Она не спустилась, как сделала бы, будь она Плавтиной из догекатомбной эры: где-то с краю каменного купола – той части Схолы, что возвышалась над поверхностью, – всего двумя этажами выше она надеялась найти то, что ее интересовало.
Так что она стала подниматься. Автоматы, которые попадались ей на пути, вежливо отворачивались и уступали дорогу, словно она была настоящим человеком. Она же, со своей стороны, удивлялась, как мало развита их внешность: они все походили друг на друга – гораздо больше, чем в ее воспоминаниях, – прямые волосы, восковая кожа, минималистские комбинезоны. Ничего общего с пышностью Урбса и его исступленным многообразием одежд и осанок, живой на вид плотью, изощренностью манер – все доказывало, что в этом смысле Интеллекты и правда выросли со времени своей юности. Если тогда Плавтина не отдавала себе в этом отчета – то потому, что для одной из овец все остальные члены стада отличаются друг от друга.
Она поднялась на следующий этаж и не сразу смогла сориентироваться. Ее воспоминаниям не хватало точности – и неудивительно: при жизни она редко бывала здесь. Она немного подождала, удостоверяясь, что коридор совсем опустел, и тогда решительно зашагала к нужной двери. Действовать надо быстро – в этом залог успеха.
Она взялась за ручку, и та подалась без труда. Отлично. Плавтина быстро зашла внутрь и закрыла за собой дверь. В большом зале, где стояли широкое бюро и круглый стол для совещаний, поднялся на ноги удивленный Октавий. Плавтина пересекла разделяющее их пространство. Свет, шедший через стеклянные двери, ослепил ее на секунду, когда она изо всех сил ударила автомат в висок. От удара фаланги ее пальцев треснули, острая боль разлилась по правой кисти и разошлась по руке до самого плеча. Октавия из-за слабой силы притяжения отбросило назад, и его стул с грохотом упал. Плавтина надеялась, что никто ничего не слышал. Она стиснула зубы, заставила себя отстраниться от боли и здоровой рукой ухватила автомат, заставила его подняться и приложила головой о поверхность стола.
Тяжело дыша, она глядела, как он соскальзывает на пол – безжизненная, сломанная марионетка. Люди предпочитали, чтобы тела их слуг были легкими и не ударопрочными. Плавтине стало жаль Октавия, который когда-нибудь – в очень далеком будущем – станет первым и недолговечным императором Урбса, единственным, достойным этого титула. Но все, что она могла сломать, легко заменялось, и Октавию даже не было больно. В конце концов и это изменится, Интеллекты познают боль. Но не сейчас. Она ухватила его за руки, подавила стон, потянув его за собой, оттащила в сторону и уложила на спину.
Теперь, когда ее никто не беспокоил, она приблизилась к письменному столу и открыла разум тому, что ее окружало. Октавий не нуждался в символическом интерфейсе, чтобы взаимодействовать с центральной компьютерной системой, но тут наверняка имелся кабель для обмена более объемными данными, а значит – точка доступа. По сравнению с изобилием вычислительной экосистемы Корабля, здешняя окружающая среда казалась детским лепетом. Плавтина без труда нашла источник легкого вычислительного шума – словно плохо закрытый кран, – положила пальцы на входной порт под столом и скользнула в подсобный мир, которы