– Отон, останьтесь.
Неужели она убила Беренику, чтобы иметь возможность попросить его об этом? Или чтобы освободить автоматов? Чтобы Отон, как и все его собратья, мог выбирать свободно? Теперь, когда он обрел собственную волю, Плавтине пришлось признать то, что она уже понимала, эту голую и некрасивую правду, которой не хотела: поведение Проконсула не зависело от Уз – ни сейчас, ни в прошлом. В своих действиях он руководствовался единственно жаждой славы.
У Плавтины сильно закружилась голова, и какая-то ее часть разозлилась на себя за это. Но другая часть – глупышка – с колотящимся сердцем ждала ответа. Отон, в свою очередь, отошел от тела, склонив голову набок.
– Я не могу, – сказал он спокойно.
Он поколебался секунду, словно подыскивал слова, потом добавил с полнейшей учтивостью, которая у него заменяла любовь:
– Между нами могло что-то быть, моя госпожа. Но теперь поздно.
Вот и конец Отона и Плавтины. Она прикрыла глаза. Ее это не убьет. Но на секунду она пожелала поменяться местами с Береникой. Дрожа, с ощущением, будто по векам у нее стекает жидкий огонь, Плавтина застыла неподвижно. Она могла еще забыть о всякой гордости и умолять его не оставлять ее, обещать последовать за ним, может быть, снова пуститься на поиски вместе с ним. Да и кто она такая, чтобы так тревожиться за свою гордость? Плавтина уже собиралась это сделать, но Отон не оставил ей возможности.
– Зато вы можете помочь мне в поиске.
Однако по тону его голоса она поняла, что проконсул обращается не к ней, а к Ахинусу.
Смерть не пришла за Эврибиадом в виде варварского меча.
Шум битвы совершенно стих. Эврибиад наставил уши. У него не было впечатления, что он оглох. Он слышал дыхание ветра в древесной листве. Кто-то осторожно тронул его за плечо.
– Вы можете встать?
Кислое дыхание Аристида у его пасти показалось Эврибиаду чудом. Он кивнул, открыл глаза, попытался сесть. С трудом вытер лицо тыльной стороной ладони, пока его лейтенант с огромными предосторожностями помогал ему подняться.
– Что…
Варвары скапливались с другой стороны платформы в оборонительной позиции. Оставшиеся в живых людопсы – их было немного – стояли на ногах, опустив мечи, и растерянно глядели в небо. Солнце ушло. Погода испортилась.
Все это показалось кибернету бредом, и он задался вопросом, уж не ударило ли его так сильно, что травмированный мозг послал ему больную фантазию. Но нет. У вершины башни происходило что-то необъяснимое, почти неслышное – вот что он принял за шелест листьев.
Вот только ветер нес серый туман, такой густой, что он казался жидким. У него была та же консистенция, что у странных роев наномашин, которые окружили Корабль сразу после посадки. Далеко, насколько хватало глаз, сверхъестественный туман вился несмелыми воздушными языками, которые устремлялись друг к другу у них над головами. Некоторые из этих завитков доползали до людопсов и останавливались в нескольких шагах, а потом поднимались вверх равнодушными спиралями, присоединяясь к плотной и постоянно меняющейся массе, повисшей в небе.
Только гигантские размеры помешали ему сразу оценить настоящий масштаб этого зрелища – стремительно набухающего огромного облака. Несколько километров в длину и десятки тысяч метров в ширину.
Наконец рой прекратил подпитываться со всех сторон, обрел подобие стабильности, на короткое мгновение выстроился в форме линзы, которая становилась все более плотной и сконцентрированной и, под влиянием какой-то таинственной внешней силы, без остановки вертелась вокруг собственной оси. Вновь показалась темная синева неба, а в ней – низкое алеющее солнце. Ветер стих, и осталась лишь дрожащая вечерняя жара, неподвижная над лесным пологом. Эврибиад бросил нервный взгляд на варваров – комок студенистых тел, неотделимых друг от друга, мембраны которых то и дело мелко дрожали. И у него возникло ощущение, что каким-то образом они смотрят на него в ответ, и в эту минуту ошеломлены не меньше его. Этот феномен настолько превосходил их своим размахом, что Эврибиад вдруг почувствовал: у него гораздо больше общего с варварами, чем казалось.
Это продолжалось. Облако разделилось, некоторые его части сжались, другие, наоборот, удлинились – это было похоже на ускоренную в бесконечное множество раз лепку какой-то чудовищной статуи из слизи. Над мощной шеей появилась голова, потом вырисовалась грудь, мощные руки. Огромное облачное существо с плохо прорисованными контурами, но внешностью напоминающее человека. У кибернета закружилась голова, и он отступил на несколько шагов. На туманном лице стали проступать черты, открылись глаза, появились уста, огромные, как врата ада. Наконец лик замер, и тогда Эврибиад узнал его.
И не только он. Повсюду вокруг людопсы бросали мечи и бросались ниц. Эврибиад потряс головой, пытаясь привести мысли в порядок, попытался мысленно разложить видение на составляющие – будто это давало его сознанию хоть какой-то контроль над этой невозможной реальностью. Мощный, агрессивный подбородок, рот, который, будь он человеком, можно было назвать мясистым и который расплылся в радостной улыбке, высокий выпуклый лоб и бритый череп.
Отон повернул к ним лицо и плавным движением, словно вплавь, приблизился к вершине башни. Та была совсем крошечной в сравнении с его телом, травинкой, на которой в жалкой борьбе сцепилась горстка муравьев. Отон протянул палец – один палец, который был невообразимо шире самой платформы, такой огромный, что вызванный им воздушный поток едва не опрокинул Эврибиада навзничь.
Палец приблизился, прошел у них над головами. Не удержавшись, людопес коротко тявкнул от страха. Но гигант пришел не за ним.
С точностью, невероятной у такого гиганта, каким он стал, Отон подтолкнул отряд варваров к краю платформы. Те не заставили себя просить и в мгновение ока скрылись, врассыпную скользя с платформы под укрытие деревьев. Эврибиад не одержал победы, однако, против всякого ожидания, не погиб, спасенный этим apo mekhanes theos[36].
Огромное лицо приобрело задумчивое выражение и приблизилось, рассматривая следы битвы.
И вот они оказались перед глазами бога. Рациональное объяснение попыталось проложить дорогу в сознание Эврибиада, но остановилось перед верой предков, перед благоговением, которое внушили ему так давно, что теперь оно вернулось против его воли. Абсурдно ли это – обожествлять такое явление? Эврибиад снова огляделся. Аристид стоял на коленях, уткнувшись лбом в бетон, и дрожал всем телом. Он бормотал сквозь зубы молитвы родом из детства, те, от которых они поклялись отречься, когда годы – нет, вечность назад – вместе вышли в горький океан на маленькой триреме.
Кибернет на колени не встал – но не из гордыни. Он один остался на ногах, задрав в небо оскаленную пасть. Отон улыбнулся с выражением, которое Эврибиад так хорошо знал – с позабавленным превосходством, которое часто так раздражало людопса. На сей раз Эврибиад воздел вверх кулак, приветствуя того, кто был их хозяином и кто снова стал им, хотя бы на несколько мгновений. И гигант ответил ему, подняв сжатую в кулак руку, как делают воины, отдавая почести своим союзникам.
А потом он взлетел. Восходящий поток воздуха еще какое-то время колыхал верхушки деревьев.
Эпилог
Огненная точка засияла в небе, превратилась в звезду, потом взорвалась. Темнота сменилась бледным светом, который усиливался и в конце концов повис в воздухе слепяще-белой шапкой, а потом угас так же быстро, как разгорелся. Обломки Корабля превратились в метеоры, которые в своем падении упрямо стремились к планете и сгорали, соприкоснувшись с атмосферой.
Ахинус и Плавтина провели ночь, наблюдая за далекими всполохами космической битвы. Это зрелище было не лишено красоты: там и тут вспыхивали грозди огней, рисуя в зените быстро исчезающие созвездия. Каждое из них означало уничтожение Корабля, окончательное угасание сознания – множества сознаний. Порой небо расчерчивалось огненными линиями, когда кто-то из сражающихся стрелял дальнобойным лазером. Чаще всего дрожащий ореол, почти незаметный, если не знать, куда смотреть, означал интенсивную перестрелку из ядерного оружия.
С их позиции было сложно увидеть во всем этом что-то, кроме природных явлений мимолетной и беспричинной красоты.
Крошечные движущиеся точки составляли флот Виния. Одна за другой они взрывались в последнем фейерверке и угасали, погибая от хирургически точных ударов. Время от времени их хрупкие генераторы энергии терпели аварию, опасные запасы антиматерии выплескивались из защитной камеры, и рождалась сверхновая, заливая ярким светом окрестности планеты, так, что зрителям, несмотря на расстояние, приходилось отводить взгляд, чтобы не ослепнуть.
Это началось после ухода Отона и будет продолжаться до тех пор, пока Виний и его союзники не обратятся в бегство. Ахинус дал проконсулу то, чего тот желал: возможность переместить сознание на новый носитель, составленный из бесчисленных миллиардов скоординированных микроскопических машин. Рой, который мог ускоряться, не заботясь о структурных изменениях, был способен просочиться внутрь врага через малейшую трещину в обшивке, поглотить его оружейную систему или двигатели и улететь так быстро, как прилетел. Опасное оружие, наделенное единой волей и острым тактическим умом, и прежде всего – уверенностью в своих действиях. Береника перед смертью дала ему приказ: разбить ее врагов.
– Вы сделали ошибку, подарив ему эту нанотехнологию. Он предаст всю галактику огню и мечу, а потом провозгласит себя Императором того, что останется от Лация.
Незадолго до этого хозяин башни предложил ей расположиться на платформе, куда поставили стол и кресла и принесли еды. Эргаты, служащие в башне, уже через несколько секунд после отлета шаттла начали отмывать бетон от следов битвы. Плавтина была изнурена. Но заснуть у нее бы не вышло. Поэтому она согласилась на предложение Ахинуса вместе дождаться рассвета. Полный насекомыми воздух над лесным пологом потрескивал и жужжал. Тут не было светового загрязнения, и потому созвездия расцветали над головами с особенной яркостью. Она обещала Эврибиаду, что через некоторое время присоединится к людопсам. Киберне