В поисках прошлогоднего снега — страница 15 из 41

Он пошел за ней. Как школяр. Как крыса за дудочкой. Плохо соображая, точнее, вообще не соображая – что, куда и зачем. Она обернулась, он остановился.

– Зачем вы идете за мной? – спросила она.

– Не знаю… – честно ответил он. И добавил: – Сумеречное помрачение сознания. По-видимому.

– А что это такое? – удивилась она.

– Диагноз.

– Вы врач?

– Вообще – да.

– А в частности?

– Уже пациент.

Она улыбнулась. А он молча смотрел на нее, женщину, о которой думал уже постоянно и возникшую теперь – вдруг, внезапно! – словно из воздуха, из его светотени.

Она оказалась высокой, почти с него ростом, длинные волосы выглядели гораздо светлее, чем тогда, в полумраке каминной комнаты, но белая шаль, как птица, по-прежнему жалась к ней.

– Мы ведь знакомы? – наконец сказал он.

– Не уверена, – ответила она. – Я даже не знаю вашего имени.

– И я, – почему-то обрадовался он.

Она усмехнулась, поправила шаль – вспыхнул синий камень на пальце, и он мгновенно вспомнил и узнал его.

Они стали встречаться. Все там же, на пересечении улиц Гороховой и Большой Морской, шли дальше по городу, населенному каменными богами и их присными, пили кофе в маленьком кафе в Свечном переулке, почему-то никогда не возвращаясь в своих разговорах к тому первому вечеру их встречи… А может, это было из-за жены, и он подсознательно избегал всяческих упоминаний о том вечере, потому что как бы получалось тогда, что жена его была права, – и все началось именно там, в той комнате с ангелочками!

И с женой, не сговариваясь, они тоже не вспоминали тот дом: жена вдруг разлюбила его (дом, в смысле) и они перестали бывать там.


Кончилось все это внезапно и еще более странно, чем началось. Впрочем, кончилось это все тем же, чем началось, – той самой историей, которую он рассказывал ей в тот вечер. История эта, по правде сказать, не стоила того, чтобы ее начинать, а уж тем более заканчивать, но она сказала:

– Занятная история. – Они сидели все в том же кафе в Свечном переулке, успев обрасти привычками и пристрастиями. – Жаль только, что ты начал с конца.

Он не понял: почему с конца?

– Начало было там, у камина.

– У какого камина?

Он взглянул на нее:

– У камина с ангелочками. Ну, где мы впервые встретились.

Она удивилась:

– Мы впервые встретились на Гороховой.

Как – на Гороховой?

– Ты забыла? Тот вечер? У Вознесенских?

– У каких Вознесенских?

– Скульпторов! Ну я же еще два часа рассказывал там тебе эту историю!

Она улыбнулась, пожала плечами:

– Ты что-то путаешь. Я не знаю никаких Вознесенских. И никогда не сидела с тобой у камина. Мы встретились на Гороховой.

– Как – на Гороховой? – И он вдруг осекся.

Так вот оно что. Сумеречное помрачение сознания. Значит, диагноз поставлен был верно. Он славился как диагност.

– Подожди, – вдруг припомнил он. – Но ты же сама сказала тогда, на Гороховой: я даже не знаю вашего имени. Значит, имени ты не знала, а меня?..

Она покраснела: прости, глупо, конечно… но… она обозналась тогда: она приняла его за человека, которого встречала в этом кафе… она даже думала, что, встретившись на Гороховой, они не случайно пришли сюда снова… Потом поняла, что ошиблась. Не обижайся. Ты обиделся?

Он? Нет. Разумеется, нет.

Она взяла его за руку:

– Не обижайся: какая теперь разница?

Разница огромна. А впрочем…

Действительно, какая теперь разница? Никакой. Просто ему нужна была та, другая. А почему – та, а не эта? Потому. Потому что эта – не та.

Бред. Наваждение. Город населен призраками и двойниками. Климат такой – потворствует, как сырость плесени. Вот и за ним увязалась (почему – увязалась? он сам к ней пристал!) невеста-призрак с монашеским камнем на пальце.

– Это аквамарин.

Да?.. А он думал, что это сапфир.

– Так все дело в сапфире? – рассмеялась она.

Да. То есть нет. Конечно же, нет. Впрочем, это неважно.

Она улыбнулась:

– А что было там – в той комнате, у камина?

– Ничего не было, – ответил он.

– А все же?

Он усмехнулся, потушил сигарету.

– Ничего не было, – повторил он. – Абсолютно ничего. Не обижайся. Ты обиделась?

Она? Нет. Разумеется, нет.

– Мы квиты, – сказала она.

– Да, – согласился он. – Прости. Как-нибудь потом…


– Что с тобой происходит? – спросила дома жена.

Все вернулось к исходной точке, сведя все на нет, и поэтому он ответил: ничего, а что?

– А помнишь ту девушку? – вдруг спросила жена. – У Вознесенских?..

Черт знает что, подумал он и ответил:

– Какую девушку? Там было много всяких девушек…

– Ну не надо… – с досадой сказала жена. – Ты же все понимаешь – какую девушку…

Он вздохнул:

– У меня был тяжелый день…

– …и у меня такое странное чувство…

– Опять? – поморщился он.

– …будто чувство вины.

– О чем ты? – удивился он.

– О том, что все это время я ревновала тебя к ней, – сказала жена. – А… ее давно уже нет.

Он ждал, но жена молчала.

– В смысле? – не выдержал он. – А где она?

– Погибла. В аварии. Давно, но я только сегодня узнала об этом.

Значит, вот оно как.

Погибла девушка…

Та самая девушка…

Какая-то девушка…

Он даже не знал ее имени!.. Но зачем-то – зачем? – дух ее повитал над ним, пошутил, поиграл в чехарду…

Он взглянул на жену.

– Что? – оглянулась жена.

Какая странная история, подумал он.

– Какая странная история, – сказала жена.

И он вдруг понял: да-да, конечно, это была и ее история!.. А может, и только ее?.. Женщины всегда в сговоре с духами и привидениями, не желающими покидать этот мир, полный тайн, человеческих слабостей, недоразумений, ошибок…

Он обнял жену, и это совпало с ее движением к нему…


…А в доме у Вознесенских все было как всегда – много свечей и гостей, спешащих сменить друг друга (как та заря), вымысла и потаенных дверок, которые, как в детстве, хотелось приоткрыть. Он приоткрыл: почему нет? Вошел.

Она сидела у камина, в объятиях белой шали, и листала журнал – точно так же, как будто не вставала с места все это время! – и на пальце ее разгорался и гас синий камень.

Он опустился в кресло напротив, закурил. Она подняла глаза, вгляделась, что-то припоминая, припомнила («опять этот тип со своим рассказом!»), улыбнулась, кивнула.

Он не ответил.

– Что с вами? – удивилась она.

Он молчал. Он вообще был из породы молчунов. И она взглянула на него с интересом, неожиданно для себя вдруг сказав:

– Вы, кажется, в прошлый раз так и не досказали мне свою историю…

– Это была плохая история.

«А он не безнадежен», – подумала она.

– Ну почему же? Забавная история.

– Забавная история… – повторил он. – Сидит себе девушка, листает от скуки журнал… А вокруг разгораются страсти – целый роман, где любовь, смерть, воскрешение… А она сидит и листает журнал.

Он замолчал.

– Все? – спросила она.

– Все, – ответил он.

– Недолго сегодня, – улыбнулась она.

– Я плохой рассказчик.

– А мне понравилось, – возразила она, разглядывая его. – Это вы сочинили?

– Нет, – ответил он. – Это сочинила моя жена.

– Вот как?

– Именно так. – Он погасил сигарету и встал. – Не буду мешать: вам идет одиночество.

У двери оглянулся:

– А вы правда не привидение?

– Я так плохо выгляжу? – усмехнулась она.

– Нет, напротив, выглядите вы хорошо. Как живая.

– Это смешно? – спросила она.

– Это глупо, – согласился он. – Простите.

И вышел.

А она подумала: жаль…

И вернув на колени журнал, полистала, нашла страницу и снова подумала: жаль…

Маленькая княгиня

Пришел, задал вопросы, не получил ответа – и ушел. Вот и вся жизнь.

Ну не идиотство?

Нет-нет, Лиза вопросов не задавала, какие вопросы? Не предал – друг. А предал – значит, не друг. Вот и вся правда.

А если предал, но все равно друг – тогда как? Лиза?

Лиза хлоп-хлоп глазами на извращенцев.

Вечный подросток, вечная девочка Лиза – без возраста, без обид, без тайн и секретов, всегда готовая к радости, причем радости тоже простой, наивной, родом из детской.

И хитрости тоже глупые, детские, всем понятные – запоздниться в гостях, чтобы на ночлег оставили, в тепле и неге, хотя, между прочим, была и своя квартирка, девичья светелка, но не грело ее одиночество, тянуло к людям, и светелку по дружбе уступала друзьям – под встречи, под чужую любовь.

А возникла она из Пыли – и можно представить себе этот город, имевший название Пыль, и что Лизу оттуда сдуло. И прибило к компании, где ценились сложности и подтексты, а такие качества, как отзывчивость, верность, казались слишком простыми (высокомерие молодости!) – и вопросов к Лизе, конечно, не было, хотя у Лизы были готовые ответы!.. Но никому не интересны были ее маленькие житейские истории («потом расскажешь, Лиза!»), ценилась острота ума – и здесь Лиза уступала (в остроте, в смысле), сильна была другими качествами – беззаветной преданностью и высоким служением дружбе, чужой любви; и нельзя сказать, что это не ценили – ценили, конечно, и очень даже пользовались – по доброте душевной.

«Потом, потом расскажешь, Лиза, лучше послушай!..»

И никто не умел слушать так, как умела Лиза, – благодарно, трепетно, светясь от счастья, пожирая глазами рассказчика, готовая, если попросит, отдать за него жизнь. Потому что это действительно было счастье, которое не всегда выпадало Лизе: ведь не все можно говорить при детях, правда? А Лиза пожизненно почему-то числилась в младшей группе.

Так и жила она свою жизнь без своей жизни – вечно около, рядом с чужой – доверчивой бродяжкой, приблудной кошкой, с чужими тайнами и чужими детьми, невыносимый борец за правду, – и остановить ее на этом нелегком пути могли только какие-то странные головные боли, донимавшие ее неделями, – и тогда нестерпимы становились Лизе и солнечный свет, и движения людей, их шорохи и звуки, и непонятно было людям – откуда у Лизаветы эти аристократические мигрени?! А эта слабость ко всему изысканному, утонченному?.. Откуда?! Из Пыли, что ли?!