Значит, все-таки смерть – они сговорились. Заговор гинекологов против беременной женщины.
– Так. Я хочу знать, где сидит эта сволочь. Я убью его! – кричит муж горбуши.
– В седьмом кабинете. Только не забудь надеть бахилы, а то он будет орать.
Муж смотрит на горбушу.
– Я буду убивать его в бахилах?
Горбуша думает.
– А может, он просто ненавидит меня? – спрашивает горбуша.
– А что ты ему сделала?
– Ничего. Но может, мой предок насолил его предку и это у него в подкорке сидит и мучает?..
Нет. Я совершенно зря потревожила высокий дух своего предка – Егоров ненавидит не только меня: особи из семейства лососевых выплывают из его кабинета, вытирая слезы плавниками и направлениями на аборт.
– Доктор, женщине плохо!..
– Да плевать я на нее хотел!
ЛИРИЧЕСКОЕ ОТСТУПЛЕНИЕ
Может ли доктор быть мерзавцем? («НЕТ! НЕТ!») А почему?.. Доктор ведь тоже человек. И ничто, ничто человеческое…
НЕЛИРИЧЕСКОЕ ОТСТУПЛЕНИЕ
Про то, как кончилась история с «очень хорошим доктором Егоровым», которому очень много интеллигентных мужчин, почтенных отцов семейств, хотели дать в лоб, но не дали. И тогда Бог плюнул на этих рефлексирующих и ниспослал Божью кару в образе другого доктора, с хорошей реакцией и повышенным чувством достоинства в крови, и этот доктор, встав однажды на сторону всех лососевых и осетровых, взял и, недолго думая, спустил коллегу с лестницы, врезав ему в лоб своей могучей, тяжелой дланью!..
То была длань Господня.
«И это хорошо!» – сказал Бог, потому что родилось очень много здоровых, красивых детей, приговоренных участковым гинекологом Егоровым к уничтожению.
И не то чтобы Егоров после полета с лестницы стал лучше – нет, конечно, но – безопаснее: стал бояться Сторожа.
«СПИД!» «ДАУН!» «ХЛАМИДИОЗ!» – плакаты в поликлинике нацелены в горбуш, как дзот. Безобидный на этом фоне «Токсикоз» обещает горбушам «летальный исход и даже инвалидность» (почему-то в таком порядке). Горбушам нехорошо, дайте присесть…
– Пол ребенка мы сообщаем за дополнительную плату, – говорит доктор УЗИ.
(То есть заплатишь – скажем, а не заплатишь – увидим, узнаем, но нипочем не скажем, хоть убей!)
– У вас девочка.
Девочка!.. Икринка с розовым бантиком!..
– Мамочка!.. Почему вы бегаете? Вам нельзя бегать! Вы что?
А как же не бегать, если хочется летать! Раньше горбуша думала, глядя на животы: как им тяжело, бедолагам, ходят едва!.. А они притворялись, оказывается! Все притворялись.
– Ходи прилично, – сердится муж.
– А как это?
– Как беременная.
– А это как?
– Важно.
И горбуша поняла: беременные еле ходят не от тяжести ноши, а от важности.
Мужа подташнивает, он едва волочит ноги.
– Это нормально, – говорит доктор. – Так бывает у особо впечатлительных мужей: они принимают токсикоз жены на себя.
– Милый! – Горбуша благодарно обнимает мужа. – Знаешь… она так будет любить тебя!
– Меня?.. За что?
– За впечатлительность.
– Пора выбирать роддом, – говорит горбуша. – Я принесла рекламу. Вот, мне понравилось: «Вас встретят здесь улыбки и добрые руки врачей!..»
– А сколько это стоит, интересно?
– Цены напечатаны ниже…
– Дорогая, – муж читает ниже, – за такие деньги тебе улыбнется даже крокодил.
…Но вот донеслась весть: есть, есть в граде Питере чудесный доктор – руки золотые, душа-человек, звать Козлова.
О, прекрасная Козлова!
– Приходите, – говорит по телефону Козлова. – Все вопросы потом. Да-да, конечно… все будет хорошо. Но сначала мы посмотрим друг другу в глаза…
– А сколько стоит ее взгляд? – настораживается муж.
– Жизнь ребенка.
– Дорого, значит…
– А мне понравилось, – отвечает горбуша. – Моя подруга тоже так всегда говорит, когда переходит дорогу: «Подожди, надо посмотреть водителю в глаза!»
– Зачем?
Горбуша пожимает плечами:
– А задавит или нет?
В дверях возникает круглая, ладная, веселая Козлова:
– Кто меня ждет?
Я! Я! О, прекрасная Козлова!.. Вот тебе мои глаза!
– Так. Ну, что у нас?..
У меня живот – вот.
– Это хорошо. Значит, будем рожать, – радуется Козлова.
И горбуша радуется, что Козлова радуется.
…Мы глядим друг другу в глаза. Момент истины. Мне нравятся глаза Козловой – голубые, круглые, чистые, как у ребенка.
– А карточка какая-нибудь есть? – спрашивает Козлова.
Вот.
Козлова долго смотрит на обложку, кровожадно перечеркнутую Егоровым красным цветом: «угроза!», «угроза!» «угроза!». (Странно, что Егоров не пририсовал здесь и череп с костями!)
– Хм, – говорит Козлова. – Знакомый почерк.
– Не обращайте внимания, доктор: просто мой бывший участковый гинеколог – идиот, такая беда.
– Я знаю его, – кивает Козлова. – Это мой муж.
…А-а-а!.. помогите!.. засада!.. меня окружили враги!
– Бывший, – добавляет Козлова.
Я счас рожу. Ну, так же нельзя, Козлова!.. Мне вредно!.. Козлова, ты бросила его? И правильно сделала. Я тоже.
– Нет, это он бросил меня. Когда я была беременной.
Вот оно как. Значит, диагноз поставлен ему верно: аллергия на беременность. Случай клинический, тяжелый, особо опасный для человечества. Однако новость: Егоров размножается не только делением.
– Значит, у Егорова есть ребенок?
– Это у меня есть ребенок. А Егоров его никогда не видел.
…Это какая-то большая трагедия. Тут что-то не так. Причем на гормональном уровне. Доктор Егоров явно нуждается в помощи. В понимании. Быть может, даже в сочувствии. Чтобы кто-то пришел (неужели – я? почему – я?), погладил по голове и тихо спросил: что случилось, Егоров, как ты дошел до жизни такой? – расскажи, я внимательно слушаю (ну почему именно я?)… Слушаю и силюсь понять (а может, все-таки лучше в лоб?)…
Нет, возможно, толковый писатель (не я!), начав с эмбриона Егорова, написал бы толковый рассказ – читатель обрыдался бы, но…
Но меня, слабого, грешного человека, все же волнует больше бедная горбуша…
Которая попалась эскулапам на крючок…
И горбуша забилась, забилась!.. – о-о, значит, все-таки гибель!.. я знала, я знала, пусть!.. но ведь это потом, не сейчас!.. – трепыхалась горбуша в аду наркоза (передозировка: побочное действие – смерть!), корчась и суча плавниками, испуская дух – дух метался, страдал в бесконечных кишках мироздания, – значит, вот он какой – ад!.. И последняя мысль на краю: Козлова… твои голубые глаза…
…Хирург Козлова вспорола брюхо, аккуратно достала икру и кликнула к дохлой рыбине реаниматоров.
«Пьяный врач мне сказал, что тебя больше нет…» – была такая песня, и глупая горбуша не понимала когда-то: о чем это она?! По простодушию думала, что этот доктор с горя напился – после того как. Теперь поняла: не после того, а до! То есть сначала напился, а горе было потом. Потому-то и было, что напился.
«Надо было посмотреть ему в глаза…» – думала с тоской горбуша.
В общем, горбуша побывала в аду, куда отправил ее пьяный анестезиолог, и ей там не понравилось.
Очнулась, открыла глаза.
Нет, я еще в аду: и халда со шприцем приветствует меня:
– Ну что разлеглась, как свинья, видел бы тебя сейчас, такую красавицу, твой муж!..
Это, по-видимому, означало: поздравляем вас, мамочка!
Едва живая горбуша глядела на халду и думала, что человечество совершенно зря беспокоило себя эволюцией, мучилось проклятыми вопросами, отказывало себе в людоедстве, если в конце концов оно доэволюционировало до этой халды.
– Селедку не ешьте!.. Не ешьте селедку, мамочки! Вредно! Вам нельзя! Руки прочь от селедки!
– А зачем вы тогда ее принесли (садисты)?
– Зачем, зачем… а черт его знает зачем. Дали – и принесли. А ну положь назад сельдь, мамаша!
Горбуша плывет, едва перебирая плавниками, плывет к своей икринке, где она, где? почему не в барокамере? Все детки в барокамерах, а ее икринка – нет! Страшная мысль: не хватило!.. ей не хватило барокамеры!..
– А почему мой ребенок не в барокамере? – в ужасе кричит горбуша.
– А почему ваш ребенок должен быть в барокамере? Это больные дети. А ваш ребенок здоров.
Как – здоров? И он не умер? А Егоров обещал… И я не умерла? Я же горбуша!..
– Та-ак!.. У мамаши, кажется, послеродовая горячка…
– Все хорошо, все хорошо, – уговаривает горбушу Козлова. – Все хорошо, все позади, твой ребенок здоров, плацента защитила его…
О, моя дорогая, моя дорогая, плачет горбуша, думая о плаценте, моя дорогая…
Голубушка плацента приняла на себя все – и Егорова с трезубцем, и Лориду со сперматозоидом, и рыбьего доктора, и пьяного анестезиолога… и умерла вместо меня.
– Мамочки, кормление!.. Так, где чей ребенок… разбираем, разбираем, мамаши, детей, вот ваш ребенок…
Мой ребенок!..
маленькая горбуша,
икринка моя, круглая, как совершенство,
о, моя дорогая,
я проделала долгий путь во имя тебя,
я страдала, я плакала, страшась в темных водах,
но плыла, мое солнце,
к тебе, моя жизнь,
и назову тебя – Жизнь: Вита, Виталия…
прости, что я плохо подготовила мир к твоему приходу…
…А рядом звонил телефон, Козлова брала трубку, слушала и говорила:
– Мы посмотрим друг другу в глаза и…
Моя дорогая Флёр
Бог народа, к которому принадлежала Флора, женщине в душе отказывал: у мужчины душа есть, говорил Бог, а у женщины ее нет.
А у Флоры она была. Живая, горячая – Флора ее чувствовала. Была ли у нее селезенка там, или, скажем, печень – это было под вопросом, потому что Флора их не ощущала, но душа точно была – она давила в ребра, подкатывала к горлу и выпадала осадками в виде слез. Но Бог отказывал женщине в душе, при этом нечаянно, по недоразумению, видимо, Флору все же душой наделив.
И Флора поняла, что она не подходит Богу и принята им – с таким браком, с таким изъяном – быть не может.
А трудно жить без Бога. Бога хотелось. И хотелось в доме мужчины: потому что отца у Флоры тоже не было. А Флоре страстно желалось знать: а как это, когда в доме мужчина?.. Но мама Флоры замуж больше не вышла, хотя был археолог, писавший маме стихи, и музыкант, игравший для мамы Шопена, но! Сами стихи и Шопен маме, видимо, нравились больше.