– Ну, как тебе Тейво? – спросила дома Гузель.
– Типичный финн, должно быть, – ответила Флора.
Дом Тейво тоже окружали искусственные елочки, хотя непонятно было, зачем украшать свой двор придуманными елками, если кругом леса, леса и пропасть живых!.. А может, все же неискусственные? – засомневалась однажды Флора, остановившись у одной из них и не решаясь потрогать… Нет, слишком ровная – иголка к иголке! – слишком правильная – ни одного изъяна! – слишком совершенна, чтобы быть настоящей, живой!..
А может, все же…
И Флора потрогала…
Елочка оказалась настоящей.
Но – вышколенной, доведенной педантизмом Тейво до такого совершенства, что казалась неживой.
А Тейво говорил (Гузель переводила):
– Флора, Флёр… Вы и похожи на цветок. Китайскую розу.
– Я не люблю розы! – пугалась Флора, представляя себя в доме финна китайской розой в горшке, причем складном.
– Ну как, Флора? – волновалась Гузель.
Да никак.
– Воздух хороший, – вежливо одобряла природу Флора.
– А Тейво?
А Тейво… Ну что Тейво… Тейво – это всего лишь еще одна ошибка.
– Ну, так не ешь больше пирожок, Сонечка! – сказала себе Флора и стала собираться.
В общем, Флора у финской тетки не задержалась, скоро уехав и не сумев объяснить ей про ту поруганную розу и несчастную елку, намертво вставшую между Флорой и любым сердцу тетки соседом.
– Прощай, елочка, ты ни в чем не виновата, – оглянувшись напоследок, сказала Флора.
И вернулась в Питер.
Она уже не путала хлеб с булкой, сахар с песком, ела мороженое на улице в двадцатиградусный мороз и не прятала свою голову в шапки. Но станцию метро «Черная речка» по-прежнему не любила. И розы тоже.
А любила пионы. Взъерошенные, лохматые пионы – они напоминали Флоре ее жизнь, полную асимметрий, неправильностей, недоразумений, ошибок, несущих в себе очарование и примету живого…
Стрела
Семь лет назад эта женщина, кандидат наук, доцент кафедры Софья Пшеничкина, запустила в свою свекровь (профессора!) чугунной сковородой.
Такова была версия свекрови.
Соня не была с ней знакома (с версией, в смысле).
А дело было так.
Соня, гостя на даче у свекрови, жарила лук на пресловутой сковороде, совершенно не знакомая с анатомией данного предмета, у которого ручка оказалась приставная, на манер ухвата. Как на грех, между ней и Мариной Николаевной шел неприятный обмен мнениями о роли женщины в домашнем хозяйстве, и тут же заодно выяснилось, что Соня неправильно нарезала лук – крупно, кольцами, а надо было мелко (это важно!), и Соня, желая исправить положение дел, схватилась за ручку (приставную!) и прочь от огня…
Ручка осталась в руке Сони, сковородка же вместе с кольцами, согласно законам физики (или чего там еще), полетела по заданной траектории, а Марина Николаевна как раз стояла на пути следования этой сковороды (нет-нет, хвала богу, они не столкнулись – летающий объект приземлился раньше. Но полет-то был!).
Свекровь не снизошла до обсуждения с невесткой данного полета, это было ниже ее достоинства, а Соне и в голову не пришло, что нужно что-то обсуждать: во-первых, Соня сама очумела от прыжка сковородки в сторону и нуждалась в сочувствии, во-вторых, Соня и мысли не допускала, что о ней, доценте, можно подумать, что она умеет швыряться сковородками (да еще в свекровь). В-третьих, если бы Соне и вправду пришло на ум швырнуть в свекровь сковородой, то эта проклятая утварь летела бы по своему воздушному коридору вместе с ручкой. (Ведь невозможно же швырнуть полсковороды!) Логично или нет?
Но при чем здесь логика?
Эта история со временем стала обрастать подробностями и бытовыми излишествами, и все друзья Марины Николаевны, люди интеллигентные и возвышенные, были натурально в шоке и глядели на ничего не подозревавшую Соню огромными от возмущения глазами (Соня даже долгое время думала, что у них такие большие глаза от природы, причем у всех).
В конце концов от Сони стали просто воротить взоры, и Соня рассказывала своей подруге, тоже кандидату (кандидаты часто дружат!), о странном поведении большеглазых знакомых своей свекрови, а Ира, в свою очередь, рассказывала ей про свою свекровь, и вместо того, чтобы говорить, как положено кандидатам, о приставках и суффиксах, они часами трепались о свекровях и обе – умные, образованные, ироничные женщины! – просто тупели на глазах.
Когда Леша женился на Ире, мать в день свадьбы вернула сыну все открытки и письма, написанные им дорогой маме еще в пионерском лагере, что называется, «я возвращаю Ваш портрет…».
И это было начало.
Семейная жизнь грозила перейти в ад, и Ира ушла в науку и обратно не возвращалась. Муж ушел в работу – и тоже… Свекровь осталась одна. Скучно. Хотелось любви, внимания. (Но где же взять, если надо сначала положить, как в сберкассе?)
К услугам оказались соседи.
И там, на лавочке, в лучах солнца Евгения Васильевна с любовью лепила свой идеальный образ: славная такая женщина, добрейшей души человек, а ведь надо же, такое горе…
Милейшая Евгения Васильевна, возможно, и соответствовала бы своему идеальному образу, если бы жизнь сложилась иначе, – если бы другая судьба, другой муж, другая страна, другая невестка… да мало ли… Но не случилось. А тяга к прекрасному осталась.
И образ удавался на славу – соседи обожали ее («а казалось бы, чужие люди!»). Перед своими, понятно, образа не слепишь: какие-то подробности мешают. Например, испечешь пирог, но при этом как-то не так посмотришь на невестку – и все: пирог не зачтен. Обидно, правда? И она несла свой идеальный образ с пирогами соседям, нежась на скамеечке в лучах любви, тепла и сочувствия.
Искренний человек Евгения Васильевна ничего не таила от подруг: и как куском хлеба попрекают, и как волками глядят! – вдохновение так и перло. Дальше – больше. «А что это у вас, Евгения Васильевна, на лбу?..»
Нет, Евгения Васильевна не сказала, что это Ира приложилась, – нет, такого она не говорила, но умному было понятно (а соседи были люди сплошь умные!). В общем, даже синяк на лбу, полученный в результате столкновения с дверью, когда она ночью шла по нужде, сослужил Евгении Васильевне службу и поработал на образ страстотерпицы. Соседи были в ужасе, качали головами – надо же, Леша и Ира!.. А казалось бы, приличные люди!..
И чем больше мучили ее родные – сын и невестка, – тем больше ее любили чужие. Схема была проста. И Евгения Васильевна любовно ее выстраивала.
В конце концов дело дошло до того, что в один прекрасный день одна из особо чувствительных соседок, человек простой и незамысловатый, чья чаша терпения давно переполнилась, подстерегла не чующую беды Иру в подъезде, сцепила на ее шее пальцы и стала душить (стуча при этом головой доцента об стенку):
– Сволочь!.. ты будешь еще издеваться над старухой или нет?!
Недодушенная Ира, едва живая от ужаса, доползла до квартиры и позвонила Леше.
Леша примчался: мама??!
Мама безмолвствовала, как мышь, запершись у себя в комнате, – ничего, мол, не знаю, ведать не ведаю, что они там болтают!..
Леша метался как тигр. Побежал выяснять. Выяснил.
Мама, зачем? Почему? Как тебе не стыдно! Мама? И опять: зачем? почему? Силясь понять – и не по- стигая…
А чего постигать-то… Хотелось любви, сочувствия…
После такого кошмара – конца, тупика! – как ни странно, все наладилось. Ожидаемой свекровью казни не последовало. Напротив, Ира вдруг впервые испытала нечто, очень похожее на чувство вины: ведь свекровь хотела любви, только любви!.. А пути к ней бывают разные… И Ира стала искать слова, а слов она много знала (лингвист! кандидат!) – но все не те, не те, не те…
Соню тронула эта история, и она подумала о своей: а что, если и вправду Марина Николаевна считает, что Соня целилась тогда в нее сковородой?!
И до Сони впервые дошел весь ужас Марины Николаевны – и Соня ужаснулась ее ужасом. И заодно – и ужасом всех большеглазых знакомых свекрови, не таких простых и искренних, чтобы вцепиться в горло Сони, но страдающих из-за нее вот уже семь долгих лет!
И Соня решила, что все, хватит, это неприятное, оскорбительное для обеих недоразумение пора разъяснить.
Марина Николаевна, конечно, выслушала версию невестки. Но, к удивлению Сони, отнеслась к ней совершенно спокойно, без энтузиазма. И даже высказала такую философскую мысль (философ! доктор наук!): мол, правд много, у каждого своя, а истина одна – и та непостижима.
Торжественность этой мысли, причем касательно сковороды, показалась несколько неуместной Соне. К чему бы это? – думала Соня.
И поняла.
Свекровь уже сдружилась со своей версией – сжилась, сроднилась, прикипела к ней сердцем, выстроила отношения с Соней – и все ее добрые знакомые сделали то же самое! – и теперь, что ж, изволь привыкать к новой версии?! И перезванивать знакомым?! Которые тоже, в свою очередь, трудились, выстраивали отношения… И в каком свете теперь, по милости Сони, она должна была перед ними предстать?!
И Соне стало ясно: Марина Николаевна желала мучиться и страдать безвинно. И получать сочувствие на стороне. Где тоже, как знамя, гордо реял ее идеальный образ. И опускать это знамя она не собиралась. И тут уж Соня была бессильна.
Тогда же, семь лет назад, Соня прочла в конце одного рассказа фразу, которая ей очень понравилась: «Какая стрела летит вечно? Стрела, попавшая в цель».
Соня не смогла тогда постичь до конца смысл этой фразы, но магия ее тайны, ее красоты держала Соню в прекрасном напряжении.
И только теперь Соня наконец поняла, что имел в виду великий писатель.
Он имел в виду сковородку, летящую вот уже семь лет в Сонину свекровь.
Камень, ножницы, бумага
Где-то в центре Европы стоит дом, в доме – стол, в столе лежат ножницы – обыкновенные ножницы с пластмассовыми ручками.
Хозяин этих ножниц, звать его Андрей, еще до того, как стать обладателем этого сокровища, приехал однажды в Питер и посетил знакомых художников, своим счастьем радуя глаз.