…Юная Смарагда сидела на дереве и ела яблоко – прелестная картинка, вечный сюжет. Бравый молодец, ехавший на коне, был сражен райским видением и, не сдюжив с чувством, украл Смарагду – прямо с дерева. Яблоко оба доели уже по дороге.
Ну а дальше известно: с неба на землю.
А на земле как на земле: войны, революции – большой непорядок на земле.
Рожала в муках – все как по писаному. Родила двух революционеров и одного контрреволюционера.
Один революционер был так знаменит, что именем его впоследствии были названы улицы и кинотеатры. Штурмовал Зимний. Потом, когда выяснилось, что Зимний, кроме Эйзенштейна, никто не штурмовал, – возникли, конечно, вопросы. Но это потом.
Второй революционер – революционерка. Подпольная кличка – Барышня Зиночка. Беззаветная преданность революции, и сам Анри Барбюс ей что-то говорил. Единственное темное пятно в ее биографии – влюбленность в юнкера Сережу. Отреклась. Вырвала из сердца. Сначала вырвала любовь, потом здоровый зуб. Но здоровый зуб – это уже когда умер Ленин: чтобы физической болью заглушить боль душевную. Такие были люди. И не надо смеяться.
Муж не оставил в сердце барышни Зиночки следа (там – вопреки и несмотря на! – пожизненно пребывал юнкер), но оставил след в ГУЛАГе и Советской энциклопедии.
Судьбы брата-контрреволюционера и юнкера Сережи вписались в общую судьбу всех контрреволюционеров и юнкеров, не став счастливым исключением из общего правила.
Вот что вышло из яблочка Смарагды.
Эра страдала все детство, вынужденная откликаться на Эпоху, и в восемнадцать лет она сменила имя, став Наташей (намек на Ростову!).
– Я не рассказывала тебе про свой роман с Андрюшей?.. Нет?.. О! это была большая любовь. Я тогда еще работала в театре…
Из всей ее актерской жизни Эре пригодилась лишь одна премудрость, одна реплика, которой впоследствии она щеголяла в телевизионной среде: главный герой не умирает в начале фильма! И даже в середине.
И когда в кинозале шел рабочий просмотр и непосвященные рядом волновались за героя красавца Редфорда, окруженного станом врагов, Эра компетентно говорила:
– Не волнуйтесь, девочки, герой не умирает в начале фильма, а Редфорд не может быть не героем.
И действительно: Редфорд с честью выходил из боя, оставаясь цел и невредим, и публика облегченно вздыхала, радуясь и за Редфорда, и за незыблемость законов искусства.
Виктор был Редфордом Эриной жизни. И когда он вдруг умер, с Эрой случился столбняк: одно из двух, думала она, или фильм моей жизни уже кончился, или Виктор не был в нем главным героем.
Оказалось третье: жизнь длиннее одной любви.
А любви было много.
– Я не рассказывала тебе про свой роман с Вадимом?
«Сто раз!»
– Нет?! О-о!.. Это была большая любовь.
А другой и не было. У Эры всегда любовь была только большая, и никогда – никогда! – не было маленькой любви.
– А нос был меньше. Не веришь?
Не верю. Смотрю – и не верю. Вот привязалась. Ну зачем, спрашивается, тебе надо, чтобы я верила?! Что мне твой нос, когда нет звонка!..
– Это молодость! – мечтательно вздыхает Эра. – О, молодость, молодость – это прекрасно!..
(Видимо, имеются в виду этот озноб и тошнота, подступающая к горлу в ожидании звонка, – а что же еще?)
Другая премудрость Эры заключалась в фразе – «молодость пройдет быстро».
– Молодость пройдет быстро! – пугала нас Эра.
В свое время этой новостью с ней поделились другие старшие товарищи, которых тоже, в свою очередь, остерегали. Но кто им поверил?! Кой черт быстро, когда даже время до обеденного перерыва, до сладких пончиков, тянется бесконечно!.. Старость за горами!
– Слушай, я тебе не рассказывала про эту идиотку Левандовскую?! Нет?! Видеть ее не могу. Представляешь, стоим мы как-то на лестнице – я, Ларка, еще кто-то, неважно, – стоим, значит, о кавалерах треплемся (юные, хорошенькие, курносые!), а тут летит эта сумасшедшая (двадцать лет прошло, а простить не могу!), видит нас и орет: ой, девочки, выручайте, у меня запись срывается – массовку не привезли! – а мне на переднем плане нужно три женских изможденных лица!.. – Эра следит за эффектом. – Как тебе это нравится?! Нет, ты представляешь, какая гадина!.. Три женских изможденных лица!.. Это про наши-то – юные прекрасные лица!..
– И что вы ответили?
– Что, что… с лестницы спустили мерзавку.
Белые кудряшки по-прежнему пенятся вокруг ее головы, а из-под них торжественно выступает фамильный греческий нос… Который в молодости был меньше (по крайней мере, на этом теперь можно настаивать).
Третья новость, которой уже под занавес поделилась Эра, стала сенсацией.
– Я открою вам страшную тайну: жить в пятьдесят гораздо интересней, чем в двадцать!..
Вот это сюрприз. А вы же говорили: молодость, молодость!..
– Мало ли что я говорила!.. Это кокетство. Заговор стариков. Мне тоже так говорили – о-о, старые обманщики, кривобокие лгуньи! – обманули, все обманули.
Ну уж…
– Честное слово! А что молодость?.. Одна любовь на уме. То первая любовь, то последняя!.. Тоска. И это вечное – позвонит, не позвонит? – даже противно вспомнить. Нет, может, конечно, я что-то и забыла…
Это несомненно. Да разве ж интересно жить без любви?
– Очень интересно.
Да что есть лучше любви?!
– Все.
И Эра заводит глаза.
– Все: звезды, галактики, судьбы, ты, он, она, эта идиотка Левандовская и даже мой нос!..
С ума сошла. Видимо, это возрастное.
Да, возраст, пора. Пора на заслуженный отдых. И Эра собралась не медля.
– Молодость пройдет быстро! – в последний раз напугала нас она и ушла на пенсию пересчитывать звезды.
Молодость пройдет быстро…
Глупости. Молодость длится вечно – то первая любовь, то последняя, то опять первая!.. Старость по-прежнему за горами. А гора, как известно, не идет к Магомету, а Магомет к ней и не собирается.
И молодость и вправду длилась вечно…
Пока однажды…
Пока однажды в зеркале я не увидала свой нос и мне не захотелось, как честному человеку, дать Эре срочную телеграмму: «ВЕРЮ! ВЕРЮ! ВЕРЮ!»
Дождь из кошек и собак
Лик и манеры у Ксении – инопланетянки, выброшенной на Землю в результате крушения корабля и так и не пришедшей в себя. Глаза удивленные, орехового цвета. Выражение лица – «где я?» – не покидает Ксению даже дома. Вид спросонья, Ксения как будто еще досматривает сны и удивляется вашему появлению в них. А может, огорчается. Рот у Ксюши по-детски припухший, обиженный. Рост высокий, нетипичный среди среднего типичного. Движения замедленные, координация как у гения.
– Ксюша, направо. Направо!.. Где правая сторона?
– Вот. – Пошатавшись из стороны в сторону, Ксения послушно, но неуверенно вытягивает руку и смотрит на вас.
– Умница. Иди.
И Ксения идет. Куда? Ах, кабы знать.
Мир для Ксюши – враждебный лабиринт. Нужно пройти много улиц, перепутать их, сесть не в тот троллейбус, вернуться назад и вновь, от печки, двинуться в путь, проехать свою остановку, заметаться взад-вперед, выйдя не там, и поднять свои ореховые глаза к небу, словно ища в небесах инопланетный корабль, посланный ей во спасение соотечественниками.
– Гос-по-ди, на-важ-де-ни-е…
Ксения говорит медленно, плавно, врастяжку, по слогам, словно буквы вспоминает. Начинает говорить и обрывается на полуслове, вдруг говорить передумав. Или сбившись на новую мысль. Дума напряженно застывает восклицательным знаком на переносице. При этом лицо ее, сопереживая чувствам мысли, движется, меняется, живет. Когда особо лень говорить, а говорить надо, Ксения морщится и объясняется метафорами, чтобы было быстрее и понятнее. Например:
– Дождь из ко-шек и со-бак…
Это дословный перевод с английского – «дождь как из ведра». Для Ксюши это означает тоску, беспросветность, утрату смысла жизни, нелюбовь – в общем, дождь из кошек и собак.
Ксения может, собираясь на работу (Ксения преподает английский в синагоге), надеть пальто, сапоги, потом что-то вспомнить, вернуться в комнату, тут же забыть и – рухнуть в сапогах на диван, впав в летаргию. Жаждущие английских знаний иудеи напрасно ждут Ксюшу и молят Бога ниспослать им терпения. Само собой, что когда Ксения идет на Киевский вокзал встречать сестру Арину, то Арине суждено тащиться с вещами по перрону одной, пока Ксения сладко спит в зале ожидания. «Прибыл поезд сообщением…» – снится, говорит себе во сне Ксения.
Это просто счастье, что судьба посылает ей навстречу деловых, энергичных людей, которые, правда, теряют из-за нее покой, вес, семью, состояние, но их заматеревшие в буднях души щемит при мысли, что Ксения упадет с балкона, забудет выключить газ, пойдет на красный свет. Так тревожится сердце, когда переходят дорогу слепые.
Второе счастье – это то, что сын Андрюша пошел не в Ксению: иначе бы они оба уже сгинули со свету.
– Из них двоих мама – Андрюша, – говорят знакомые.
Выспавшись, Ксюша испуганно мечется по перрону, пытливо высматривая среди поездов сестру Арину. Арина околачивается в подъезде дома – немного, часа три – и задирает глаза (ореховые!) к небу, словно выискивая там Ксюшу. Ксюша сваливается с небес, и радости сестер нет границ, как и всепрощению: любви больше, чем обид. Это – генетическое.
Ксюша родилась в необыкновенной семье, где отец со сказочным именем Гай и мать, Елена Прекрасная, прожили свою жизнь, гуляя по парку за руки. Самодостаточность их любви была столь совершенной, что никакие социальные и исторические катаклизмы не нарушали их мир и лад. В доме не летали масленки и солонки (о, эти известные скандалы в благородных семействах!), в доме звучала изящная русская и английская речь, под стать им были картины на стенах, открытые книги на полках… Обеды в гостиной (не на кухне!). Источником душевных переживаний в семье были проблемы и чувства героев Шекспира, Достоевского, Грэма Грина. Бесшумное детство дочерей не угрожало замкнутости и уединенности их любви. В самые тяжелые минуты детства младшая, Ксения, имела, правда, манеру забираться в шкаф, но и там она никому не мешала.