Саша молчала, и Ксюшино сердце вдруг вспомнило свою тревогу о ней.
– Надо увидеться, – сказала Ксения.
– Когда? – быстро и жадно спросила Саша.
Хлопнула дверь – Обедников в очередной раз вернулся, встал напротив Ксении, соображая: что делать ему с этой женщиной – бросить, обнять, убить?..
– Когда? – повторила Ксюша. – Давай завтра.
– Завтра?
– Да. Часов в пять.
– Где? – спросила Саша.
Ксюша улыбнулась:
– Давай на твоих Патриарших. На той скамеечке… Алло!
– Да, – отозвалась Саша.
– Значит, завтра, на Патриарших, в пять… Не опаздывай только.
– Не опоздаю… в пять…
– Ну пока, да? – спросила Ксения.
– Пока…
– Пока.
– Пока… Слушай, а… может, сегодня? – вдруг сказала Саша.
– Сегодня? – растерялась Ксения, глядя на готового к преступлению Обедникова и с ужасом ожидая каждую минуту явления ангела в отлично сшитом костюме. – Сегодня?..
– Ну ладно-ладно, – быстро сказала Саша. – Завтра.
…Этот разговор будет потом неотступно прокручиваться в памяти, заклинивая и заедая на одной и той же фразе… Но Ксения упрямо будет ждать, что зазвонит телефон и в трубке скажут:
– Это я!
И Ксения засмеется и ответит:
– Это ты!
Но телефон не звонил, и голос просил о другом: «А… может, сегодня?..» – и интонация его звучала в душе Ксении с такой точностью и с такой непоправимостью падала и падала из сиреневого капора цветная картонка… Цветная? Разве цветная? Боже, не все ли равно!.. да, цветная, с красной полосочкой…
Ксения никогда больше не увидит Саши – смешного, нелепого, нематериального Капора, пронесшегося мимо, прикоснувшись, задев и ранив ее жизнь, и рана болела. Капор исчез, исчез навсегда, превратившись однажды где-то в сиреневый сгусток одиночества…
– Что делать, Ксюша, – сказал Обедников. – Это может случиться с каждым из нас… когда-нибудь.
Да. Когда-нибудь. Но до этого Саша будет звонить день и ночь и просить Ксению все настойчивей и безысходней: «А… может, сегодня?..»
А ночью пришла телеграмма от Елены: Гай… инсульт…
Несчастье было полным.
Ксюша поймала такси, водитель взглянул на нее долгим пресветлым взглядом. «На Казанский!» – сказала Ксения и уже в пути вдруг опомнилась: почему на Казанский?! Ей же на Киевский!..
– А я и везу вас на Киевский, – ответил Пантелеймон.
– А я же сказала, кажется, на Казанский…
– А я не слышал.
– …как это? – не поняла Ксения.
– А я в глаза посмотрел – и повез на Киевский.
Это надо было осмыслить, додумать… потом.
– Все будет хорошо, – сказал на прощание Пантелеймон. – Все уладится, поверьте.
И Ксюша вдруг успокоилась, поверив сразу.
Дверь открыла Арина.
В кухне виднелся Алик-Вова. Алик-Вова пил от постигшего хорошую семью горя. Елена сидела у кровати Гая, смотрела на Ксению, не узнавая и принимая ее за Арину. Ксения села рядом и взглянула на Гая.
Она не узнала его: прекрасные черные волосы Гая были седыми… Ксюша заплакала.
Она плакала, пугаясь седого Гая, привыкая и тут же любя, и обещала Богу все жертвы – пусть только выживет Гай! Пусть откроет глаза – черные, любимые, родные глаза… А в окно глядела бесснежная мертвая зима, и казалось, что это навсегда.
Но прошло время, Гай открыл глаза. Но открыл не черные, а синие. Ксюша глядела в них, не понимая: как же так?.. Она ведь всегда знала, что у отца ее черные глаза – черные!.. А оказалось, синие…
И Гай смотрел на них своими синими глазами, смотрел, не опуская век, словно кадр мог смениться и разъединить их снова – Елену-младшую, Елену-старшую, Елену Прекрасную, – он смотрел на них, удерживая, не отпуская…
Алик-Вова тоже глядел на них. И пил от счастья.
Счастье было полным.
Любовь делала свои обыкновенные чудеса, Гай ожил, Елена заново учила его ходить, говорить и, казалось, впервые испытывала радости материнства. Ксюша смотрела на них: Гай и Елена были все так же прекрасны, как прекрасны старинные гравюры, и Ксения шла к окну благодарить в небесах Бога… и уточнить список жертв.
Ксюша взглянула в окно и обомлела: все, что было по зиме черным, корявым, мертвым, не нужным природе, вдруг зашумело белым, розовым, бальным!.. И Ксюша дивилась воскресению природы, этой мертвой царевны в хрустальном гробу, радовалась ей и думала: все это уже было… было… Когда?.. Ах да. Князь Андрей и тот дуб… И Ксения улыбнулась: чувства были выстраданы до классичности.
Веки Гая дрогнули все же, глаза отпустили Ксюшу, Ксения вернулась в Москву.
Она шла по Москве, неся себя, как шкатулочку, полную драгоценных чувств и страданий, – не обронить бы, не растерять невзначай. Люди смотрели на нее, люди оглядывались. Утренняя женщина Ксения улыбалась им, пристально разглядывая мир и синие его глаза – не черные. Синие. Ксюша это видела теперь зорко. Природа восставала из пепла, приходила в себя из беспамятства, хорошела, готовилась к празднику – как это все неглупо, одобряла ее Ксения, как это хорошо… И все – с самого начала, с чистого листа! – наново, начисто!.. С прекрасного заглавия: КСЕНИЯ.
– Ксения!
Ксюша обернулась.
К ней шел Гарри, улыбался ей, весне и новой жизни… синие глаза, мужественные плечи… И она – белое платье, матовый жемчуг, апельсиново-коричневый загар…
В Нью-Йорке было жарко, ярко и пестро, как на детских рисунках. Америка улыбалась миссис Харт – рекламами, мужчинами, детьми… Ксения улыбалась ей в ответ – ах, это вечное лето, вечная жизнь!.. Новая женщина в Ксюше не покидала ее – наоборот: росла, наполняя ее целиком, как сосуд, играла, смешила, неистовствовала и – оказалась дочкой. Русская Ксюша родила американку Элин – это тоже было смешно, все веселило Ксюшу.
Потом…
Ну что – потом? Суп с котом. Новая женщина, отделившись от Ксюши, пищала, смеялась, плакала – жила. Ксюша опустела.
Нет, Элин еще занимала ее, Ксюше было еще хорошо, но… это было нехорошо. Нет, она неправильно сказала…
– Я понял, – улыбался Гарри.
Гарри все понимал, но…
Ксения писала длинные письма. Гарри очень хотелось прочесть их, однажды он вскрыл конверт… Гарри владел русским, и каждое слово было ему понятно, но все вместе!.. О этот русский свободный синтаксис!
Книги Ксюша читала теперь только на русском – даже американца Набокова.
– Он – русский! – говорила обиженно Ксюша.
Дом Гарри – чудесная, кстати, квартира, пентхаус – заполнился фотографиями: Андрюши, Арины, Елены, Гая, нашлось место даже для Саввы с Обедниковым. Ксюша ласкала их влажным взором – Гарри понимал: ностальгия. Это нормально. Но…
Эта извечная томность и пустые бутылки!..
Раздражать стало все, что когда-то так волновало Гарри: постоянная грусть и задумчивость Ксюши, бесконечные вздохи, томления… Не говоря уже о ночных посиделках с русскими эмигрантами, о, эти русские кутежи до положения риз – Гарри сначала присутствовал, было интересно, потом – скучно. А каждодневные разговоры с Москвой могли бы разорить и Рокфеллера.
– Здесь нет весны! – сообщала всем по телефону Ксения. – Представляете?!
Ксюша, послав гостевые, ждала. Это был целый процесс – ожидание. Гарри успевал заниматься работой и Элин, Ксения – только ждать.
– Тебе будет плохо везде, где бы ты ни была, – понял однажды Гарри. – Тебе хочется невозможного: перетащить в день сегодняшний день вчерашний. Вместе с твоим виноградом на балконе, парком, улицей и всеми твоими мужьями. Но это ведь невозможно!.. Может, и возможно, но зачем?!
Ксюша кивала. И тосковала сильней.
– Дождь из кошек и собак, – говорила она, глядя на солнце.
– Ну поезжай в Москву, – предлагал Гарри. – По крайней мере я буду уверен, что там ты думаешь обо мне, о дне вчерашнем.
Ксения смеялась. И тосковала…
Так они и жили – в параллельных мирах. И Гарри не волновала уже ее отстраненность, длинные письма и думы – он знал их. Его больше волновала новая сотрудница Флора, зовущая в день сегодняшний. Ксюша была все дальше, Флора – все ближе.
Ксюша, узнав, задохнулась… И опять – как это по-русски! – очнуться, вступить в день сегодняшний и совершить глупость: требовать развода!..
– Элин останется со мной, это ты понимаешь, надеюсь? – вразумлял ее Гарри.
…Руки, поддерживающие Ксению в воздухе, в ее естественной среде, вдруг разомкнулись – и Ксюша упала на землю. Молоденький Пантелеймон дежурил у ее постели: «Вставай, Ксюша, ну будет, будет, – твердил он ей, как нанятый. – Вставай, ну что ты, в самом деле!..»
И Ксюша встала. Открыла бар… «Не пей!» – просил Пантелеймон. «Буду, – отвечала Ксюша. – Буду!» И Ксения пила вино, хмелела, выходила на балкон и думала, разглядывая синь: утро это или вечер?
И было утро. В небе плыли облака. Ксюша любила утра, но… жить не особенно уже хотелось – Ксюше хотелось пить. Она возвращалась назад, вновь открывала бар и вновь пила…
– Ксения! – крикнул ей кто-то.
Ксения прислушалась.
Ксения! Ксения!.. – звали ее голоса.
Ксения встревожилась, вышла на балкон и…
Увидала: со стороны солнца двигался к ней ослепительно-белый корабль… Какие-то люди мелькали на нем – Ксения пригляделась… Господи, так это же… дирижабль! Дирижабль, поняла Ксения. Ошибки быть не могло: вон Обедников у руля, Савва, Андрюша, Арина!.. Все машут ей, улыбаются: Ксюша!.. Ах, вон даже Микки, Мирей… Гай и Елена!.. Капор! Исчезнувший, но не канувший Капор!.. Она так и знала. Она так и знала!.. Ксюша заплакала. Дирижабль приближался, он был уже близко, все звали ее, нетерпеливо тянули руки: скорее, скорее, Ксюша! Мы здесь, мы за тобой, иди к нам, не бойся!..
И Ксюша шагнула.
«Я ленивый студент и гороховый шут…»
Я хочу рассказать о человеке, о котором ничего не знаю.
(Но ведь и знать мне ничего не должно. Что надо знать о поэте, кроме его стихов?!)
Но я знаю город, в котором он жил (такая подробность).
Это был город, где когда-то скитался Пушкин – «и лирой северной пустыни оглашая…» (О, как же велика была тоска Поэта, если дивный сад казался ему пустыней!..)