Страшные слова.
Но Клара была к ним готова.
– Я лишь поклонюсь ему до земли, – говорила коллегам Клара. – И скажу: спасибо, любимый, за счастье, что ты был у меня.
Вот так – просто, достойно, ничего лишнего.
Или иначе, быть может, пространнее:
– Я благодарна судьбе за каждый час жизни… – ну и так далее.
То есть могли быть варианты, конечно, но суть оставалась одна: благодарность! одна благодарность! – и ни слова упрека: а за что упрекать-то – за счастье?!
Кларина история прошибала до слез – Клара умела рассказывать. И все представляли: Клара в нижайшем поклоне, высокий текст, рыдающий муж. Слезы в зале, аплодисменты.
Коллеги Клары пытались примерить ситуацию на себя, но ничего, кроме ора и битой посуды, представить себе не могли. И восхищались Кларой. И ждали…
Но красавец муж никуда не уходил, а, напротив, вил гнездо и квасил капусту (такой красивый!), вырезал из газет и журналов статьи для Кларочки (Клара была политическим комментатором) и растил детей (то есть занимался делом), пока Клара в свободное от работы время репетировала поклоны и учила тот самый текст, меняя варианты.
А время шло, коллеги толстели, дурнели, а с Клары как с гуся вода: стройная, с горящим взором, с тайной в очах – Клара все носилась со своим пунктиком, все ждала, все готовилась к той страшной минуте (а может, она просто обманывала судьбу, как мы обманываем дождь, беря с собой зонтик?).
Так или иначе, но иногда Кларе хотелось, чтобы муж ее уже ушел. Чтобы все – откланяться, отблагодарить и зажить спокойно, по-человечески, без дамоклова меча над головой.
Но годы шли, а муж все солил капусту и никуда не уходил. И страдания Клары длились.
– Да с чего ты взяла, что он такой красивый?! – пытались урезонить Клару коллеги, уставшие ждать трагической развязки. – Видели мы его: ничего особенного. Мужчина как мужчина.
И Клара им не прощала.
…Так и не сгодился ее низкий поклон, зато спина была гибкой, красивой, тайна мерцала в ее глазах, а красавец-муж все вырезал и вырезал из газет статейки, раскладывал по папкам и в мае любил ее больше, чем в апреле, а в июне больше, чем в мае…
Ангел
К одному мужчине, сидевшему в машине, подбежала девочка с тряпкой в руке и принялась быстро-быстро тереть лобовое стекло, имитируя мытье.
– Не надо! – поморщился мужчина, замахав выразительно руками. («Потом мой после них!» – подумал он.)
Девочка взглянула на него – белые кудри, голубые глаза, розовый бантик губ. «Ангел!» – подумал мужчина. И стало неловко. И он повторил: не надо. Но уже с другой интонацией, мягче.
Ангел подошел к открытому окну и, взглянув на мужчину, сказал (этим розовым бантиком):
– Дяденька, а у тебя дома жена повесилась.
Мужчина вздрогнул, обомлел…
Потом уже сообразил, конечно, что это просто сленг такой – ангельская месть дяде, не давшему заработать.
(Но все равно – очень захотелось позвонить жене!.. нет, не потому что!.. а так… просто…)
Он превозмог желание, открыл дверцу, вышел (отодрать ангелу уши? нет? а зачем?), но ангел шустро развернулся и улетел.
Вот зараза! – подумал мужчина.
Вот зараза! – подумал улетающий ангел.
Чужая беда
Одна женщина из дальнего селения ехала в Москву искать солдата, и никто в купе толком не мог ни спать, ни есть, потому что все три дня пути эта женщина не спала и не ела, а только плакала и плакала, вот такое неудобство.
А дело было вот в чем.
Пропавший без вести солдат, ее зять, вдруг прислал письмо, где сообщил, что жив, но покалечен в войне, потерял ноги, что лежит в госпитале и не знает, как жить дальше. Письмо было зачитано до дыр, облито слезами, но при этом конверт с обратным адресом куда-то сгинул, такая беда. И пока они искали всем миром этот конверт – вскрывали полы, исследовали все щели! – пришло другое письмо, где солдат горько сетовал, не получив ответа, и мучился сомнениями: а нужен ли он им теперь, безногий калека, и, судя по всему, не нужен, а коли так, то прощайте, мол, никого не виню, значит, такова судьба, не поминайте лихом.
И тут сердце разорвалось у женщины, там же, на месте, – сердце склеили, а у дочери начались преждевременные роды, но, слава, богу, все обошлось, и дочь родила сына, вылитого отца, и вот тут…
И вот тут какая-то неточность, расплыв, расфокус, провал в памяти у попутчиков, надорвавшихся душой и телом три дня подряд слушать одно и то же, в связи с чем и не вспомнить теперь и не сказать толком: а что случилось-то со вторым конвертом?! То ли адреса солдат не написал – по ненадобности уже, мол, то ли они его опять потеряли – что уже чересчур, невероятно, перебор, ерунда какая-то! – тем не менее ясно было одно: адреса не было, и, пообещав дочери: «Без Коли не вернусь!» – женщина ехала в Москву искать солдата, как письмо Ваньки Жукова «на деревню дедушке».
Вот такая история.
И все в купе, конечно, утешали женщину, дружно кляня эту чертовщину с конвертами, вылившуюся в такую катастрофу, людское горе, рок… но а есть-то надо?
А женщина все плакала и плакала, отказываясь есть и пить, а дома оставалась плакать ее дочь, солдатская жена, у которой от этих слез пропало молоко, и плакал ее мальчик, солдатский сын, чуя в доме беду, а где-то одиноко плакал безногий солдат Коля, не получивший ответа, и все эти реки слез желали слиться в один океан любви – и эта живая боль, раскрытая, как рана, мучила людей в купе, и было тяжело.
И каждый стал вспоминать свою историю – по поводу и без, мало-помалу отгораживаясь своей печалью от беды женщины, – таковы защитные силы человеческого организма, ничего не поделаешь. «Проклятая война!» – говорили попутчики, то есть и войне досталось, и стране, и все дальше и дальше уходили в своих рассуждениях умные люди от беды женщины (не догонишь! не догонишь!), и женщине с ее тяжелой ношей было за ними, конечно, не поспеть…
Но, уже подъезжая к Москве, женщина вдруг собралась, вытерла насухо слезы, завязала потуже платочек, села и приготовилась брать Москву.
И тут в купе кого-то осенило:
– А где же вы будете его искать?! Какой госпиталь, род войск – вы знаете?
– Да откуда ж я знаю!.. – вздохнула женщина.
– А вы в Москве-то раньше бывали?
Женщина отрицательно покачала головой.
Купе уставилось на селянку, ее беда вдруг предстала перед всеми во всем своем поганом величии, она обожгла сердца – и защитные силы организма вдруг разом всем отказали.
– Но вы хоть представляете себе эту Москву?! – с ужасом спросил кто-то («Ну, вот зачем я об этом спросил?!»). – Москва-то большая!.. Как же вы будете его искать?!
И вот тут прозвучала эта ее удивительная фраза:
– Ничего-о!.. я до Рейгана дойду, а Колю найду!..
«Какого Рейгана?! – тихо изумилось купе. – При чем здесь Рейган?! Нет-нет, Рейган совсем в другой стороне!..»
– Удачи вам! – искренне сказали попутчики, прощаясь с женщиной, и…
И почему-то почувствовали, что сказали подлость.
– Спасибо, – кивнула женщина и, подхватив узлы, быстро-скоро зашагала по перрону.
А попутчики, потоптавшись на месте, отправились по своим делам… А что они могли еще сделать?! Нет, ну в самом деле, если рассуждать здраво, чем они могли ей помочь? Бежать и искать Колю?! А где?! И как?.. Нет-нет, они ничего не могли сделать – лишь только пожелать удачи в бездне.
…А время спустя, оставив сына, в Москву двинется дочь – вы безногого солдата не видали?.. А мать, которая ищет этого солдата?..
А потом подрастет сын, сядет в поезд и тоже поедет в Москву – с теми же вопросами к людям…
…И где они теперь, три вины, три любви, три печали, нашли ли они солдата и друг друга – в этой огромной, чужой и равнодушной Москве? Или канули в ней, как канули другие люди, другие судьбы, другие слезы – ах, сколько их упало в эту бездну!..
– Удачи вам! – сказали тогда попутчики женщине, унося ноги от чужой беды и еще не зная, что все они прокляты. Что отныне пожизненно во всех безногих калеках им будет видеться бедный Коля, а во всех бездомных – солдатская жена, мать и солдатский сын… И что все они теперь в одной цепи, в одной…
Но пока она длится и множится, Земля, быть может, еще продержится?.. Еще немного продержится…
Дверь
Один человек пришел в школу, чтобы забрать своего ребенка после уроков.
Открыл дверь – тяжеленную!.. «Господи! – подумал он. – В школе такая дверь!.. бедные дети!»
И эти бедные дети вдруг хлынули ему навстречу, сметая с пути. Как муравьи, мелкие и проворные.
Он посторонился, держа эту тяжеленную дверь до последнего муравья, но ни один муравей, пролетая мимо, не сказал ему спасибо.
И это вдруг задело его.
И очень даже захотелось догнать этих неучтивых муравьев и поучить уму-разуму. «Не мешало бы и дать пинка», – подумал он. (То есть побыть Богом и покарать. Бог обычно с этим не тянет – касательно его, например.)
Тут он отвлекся на себя, потерял нить, нашел. Поглядел вслед резвящимся муравьям. Надавать – не надавать?.. «Ладно, – подумал он. – Потом как-нибудь». (И Бог тоже так подумал.)
Он снова открыл дверь.
Открыл – а в дверях девочка, кроха, бантик больше головы!.. Он загляделся, попридержал дверь – кроха прошла, взглянула на небо (для нее он был ростом до неба!) и нежно сказала:
– Спасибо.
И тут он понял, что чувствует Бог, глядя на это дитя. По тому, как ему захотелось (срочно! немедленно! не сходя с места!) воздать. Спустить с неба мороженое, например. Прямо крохе в руки. «Это мне?!»
Тебе, моя радость.
Он поглядел ей вслед, постоял, взглянул на часы…
«Так. Я сегодня войду в эту школу или нет?!»
И он в конце концов вошел.
Не дав ни пинка, ни мороженого.
И Бог – тоже.
Айва
Один солидный мужчина стоял в аэропорту и плакал при всем честном народе (можно сказать, ревел), а рядом стояла молодая женщина и тоже плакала (ревела), и эти слезы случались у них по несколько раз в год, потому что он уезжал, а она оставалась: он жил в другом городе, где у него была семья, а это, кто понимает, мучительное противоречие для честного человека (а он был честным человеком!), и все, что он мог сделать в данный момент, он делал – то есть стоял и плакал.